Елена Кучеренко
Погибла женщина, которую я знала. Оттуда – с новых территорий. Молодая, красивая, мама троих детей. Просто шла с сестрой по улице, где-то во дворах жилых домов... Атака украинских дронов... Она – сразу, сестра в больнице.
О том, что пострадали люди, мне рассказал батюшка. Но он не знал – кто конкретно. И свекровь звонила – она там рядом совсем, но тоже ничего не понятно. А дальше списались с еще одной моей приятельницей, тут всё выяснилось.
И это больно, страшно и... очень близко.
***
Я не могу сказать, что мы тесно общались – я и эти три сестры с их мамой. Здоровались только. Но мы встречались в храме на службах, когда я приезжала туда. А это уже – семья. Даже если из слов только «здравствуйте». И теперь очень больно...
Я сказала батюшке – кто. Он тоже в первые секунды как будто задохнулся. И у меня так было: вдохнул и выдохнуть не можешь. И как будто даже права не имеешь. Близко, да...
Мы с отцом Евгением долго в тот день говорили. Вспоминали прошлую жизнь, себя «триста лет тому назад», посиделки наши у мангала, трех сестер этих, прихожан, часть которых уехала, часть в храм перестала ходить. А кто-то, наоборот, сильнее прилепился. Куда же без Бога сейчас. Особенно там. На войне Бог очень близко, как это ни странно. О Боге говорили, о том, что сейчас, и как с этим жить.
Я – ладно. Я здесь, в тепле, в покое, по крайней мере – внешнем. Про внутренний умолчу. Но как там-то люди живут? Когда после взрывов – переклички между своими: «Ты где? Не там? Там рвануло». – «Нет, не там. Пять минут назад проехал, слава Богу!» Когда постоянно ждешь: прилетит – не прилетит. Или мне кажется, что ждут. А там все привыкли.
– Кажется, что ты в этой ситуации правда ко многому привыкаешь, – говорил батюшка. – Но каждый раз страшно. Мирные люди гибнут, идя своим обычным путем, где они каждый день ходили... Что тут можно сказать?.. Со святыми упокой, Христе Боже... А если в общем, и как с этим нам всем жить... Знаешь: идет война. И в этой войне ты или на стороне добра, или на стороне зла. Ты не в стороне, ты – участник. Где бы ты ни находился, убежать от нее – не вариант. Если у человека есть понимание процесса, определена сторона, найдены смыслы – ему проще. Он не просто ждет, когда это закончится, он что-то для этого делает. А когда человек ждет непонятно чего: красивой жизни («скорее бы, скорее бы...»), а это не получается, наоборот – всё рушится, то понятно, что у него постоянный стресс. Смотри на это, как на Евангелие. Вот Христос, вот Он творит чудеса, вот с Ним Сила. И потом – другой Христос, за Которым охотятся, хотят Его убить, хотят убить Его учеников. И вот Он – на Кресте... В жизни каждый человек проживает и тот, и другой период. Это тоже дает стимулы и понимание.
Кто-то остался при Кресте. Кто-то предал. Кто-то убежал, а потом вернулся. Так всё и есть. Годы идут, меняются люди, но в каждом времени всё будет по-евангельски. Только это надо увидеть. И жить, и укрепляться благодатью Божией. Вера из теории превращается в практику.
Как говорил один мой знакомый военный: «Раньше я верил в Бога, а здесь я Его полюбил». Говорил, что если сначала всё воспринималось не вполне серьезно, то после первого артобстрела сознание перевернулось. «Завтра могло не наступить. А ты позволил себе неосторожность, расслабленность, какой-нибудь грех, “роскошь” не думать о смерти... А на следующий день под тобой погибает товарищ, которого ты накрываешь собой. На тебе – ни одной царапины. А ему осколок прямо в голову. И он – под тобой. Ты молился, ты просил у Бога спасения, и Он тебя спас. Но это сейчас. Нужно быть готовым к встрече с Ним – каждую минуту». Видишь – вера совсем другое качество приобретает. Когда завтра может не наступить. Но все равно очень страшно.
Даже представить страшно...
***
Невозможно отсюда представить, чтó, например, в Угледаре. Туда ездил с гуманитарной помощью наш друг, алтарник и православный блогер Илья Кухарев. У него даже фотография где-то есть. Он – современный, молодой, модный, столичный на фоне разрушенных домов. Как фотошоп какой-то.
– Но я не избалованный москвич, – говорил он мне. – Я сам с Донбасса. Вся мамина родня – из Донецка, папина – из Горловки. Все детство лето проводил и там, и там. И повестка Донбасса у нас дома была всегда. И я хорошо помню, как в нашу сторону от «укропомыслящих» был стеб про москалей. Так что с начала СВО я хотел туда попасть. Были попытки, но срывались. Но моя дружба с Артемом Рублевым, основателем проекта «12 храмов», позволила мне, наконец, это сделать. Поучаствовать в помощи.
Илья рассказывает, что до поездки у него было волнение. В любом случае, многие же не представляют, что такое война.
– Ты не знаешь, как она пахнет, как выглядит. От этого – страх неизведанного. Но после поездки ты уже не наблюдатель, ты – участник. Ты видишь этих людей, сложность их быта, масштаб их бедствий, лишений, масштаб их подвига. И это отключает в тебе рецепторы страха за себя. И включает рецепторы готовности жертвовать и служить. Смешанное состояние легкой подавленности от того, что я увидел глазами. И эйфорическое желание вернуться и продолжать как-то проявляться внутри этой истории. Когда ты видишь радость людей... Даже не оттого, что им что-то привезли, а потому что о них помнят, думают, заботятся.
Угледар... Полностью разрушенный город.
– Я не могу сказать, что я там охал и ахал. Но это такое сухое, холодное, вдумчивое соприкосновение с реальностью. Смотришь и думаешь: «Ничего себе...» Там абсолютно все дома разрушены. Нет ни одной квартиры, где горел бы свет. И включаются картинки... А ведь здесь когда-то искрилась жизнь. Все было зелено, все цвело, бегали детишки.
Потом – война. И это такой контраст. И такой опыт внутри.
Но оказалось, что и сейчас в Угледаре живут люди. Девятнадцать человек.
– Вообще – двадцать один. Но один умер, один в больнице. И в тех руинах мы раздавали им гуманитарку. Поразили глаза. В них – смирение и принятие реальности. Они не ищут, кто виноват, а продолжают жить – вопреки. А еще в их глазах была радость. Они сами вышли нас встречать с подарками. Одна женщина принесла икону в старинном киоте...
Были они и в Донецке. Илья говорит, что город функционирует в штатном режиме. Но все равно – даже воздух там другой.
– Чувствуешь, что находишься в месте, где и боль, и отвага, и сила, и страх, и слезы, и радость, и принятие. Концентрация всего. И было очень приятно слышать родное «шо»...
***
Сейчас вообще какая-то концентрация всего и везде. Подвига, предательства, грязи, святости, радости, боли...
Боль... Умер Аркаша. Внук Елены. Я часто упоминаю ее в моих статьях. Она – волонтер в военном госпитале. Помогает раненым и пишет свои чудесные заметки и отчеты... О боли, о радости. А теперь и у них в семье...
«…Горит лампада. Я зажгла ее, чтобы освещать путь души Аркадия к Престолу Божиему, – написала Елена. – Она будет гореть 40 дней… А там посмотрим. Был момент: масло в лампаде совсем закончилось, и огонек едва теплился. Утром в воскресенье я обрадовалась, что выстоял огонек. Не погас. Принесла после Литургии масла, и скорее к огоньку! Горит! Совсем почти без масла! Горит! Подлила масла – и огонек загорелся спокойной яркой звездочкой. Так и жизнь Аркадия с самого рождения… Нет. До рождения… Жизнь его горела так, как этот мужественный огонек лампадки, который горел и не гас почти без масла, чтобы 1 февраля 2026 загореться яркой звездочкой в Вечность!»
У мальчика было очень тяжелое появление на свет. Врачи не давали шансов ни до рождения, ни после. «Мы просто ждем, когда он умрет», – говорили они. Но есть Бог. И «идеже бо хощет Бог, побеждается естества чин». Он родился и жил. И Господь творил Свои великие чудеса.
«…Скорбь? А ведь нет скорби!
Прошла всего неделя, как я услышала в телефонной трубке голос дочери: “Мама, у Аркадия остановка сердца, мы в скорой… На жизнь 30 минут… Поднимай всех на молитву…” Это было всего неделю назад. А кажется – прошла вечность. Почему нет скорби?
Скажу, может, кривыми словами. Скажу, как чувствую… Люди всю скорбь разобрали… Вот если представить, что внезапно тебе опускают на руки неподъемный мешок с камнями. И выбора нет. Нужно нести. Ты понес его, потому что у тебя нет выбора. Потому что эти неподъемные камни в сердце, и их никак не сбросить. И вдруг люди… Один говорит: “Я сочувствую вам, плачу и молюсь”, и, проходя, берет один тяжелый камень себе в сердце. А потом другой человек… третий…
Все камни разобрали по сердцам.
И камней уже нет, а люди, кто готов облегчить горе, всё подходят и подходят… И сердце вдруг начинает разгораться благодарностью и радостью… А люди всё идут и идут…Время рассказать. Время прославить Бога, Который был с нами все эти 15 лет близко-близко. С самого рождения Аркадия... Красивый, высокий, спортивный, улыбчивый, доброжелательный, талантливый, с красивой образной речью, глотавший исторические книги, – и много можно еще написать, допишу только: никогда не роптавший, мой дорогой внук Аркадий жил все эти годы с огромным букетом неизлечимых смертельных диагнозов... Это был Крест.
Нам нужно написать книгу.
Теперь можно не скрывать диагнозы и подробности. Можно не скрывать имя. Возможно, кому-то наша книга поможет пережить то, что мы переживали все эти 15 лет... Горит лампада! Аркадий, родной, я, наверное, неправильно поступаю, обращаясь к тебе напрямую. Но так хочет мое сердце. Помоги нам с твоей мамой написать книгу, чтобы прославить Господа за Его милость к нашей семье. Слава Богу за всë!»
«Слава Богу за всё», – говорит человек, потерявший внука... Боль и тихая радость. Тихая грустная радость. Он шел и дошел. Его времени ему хватило для спасения. Господи! А правда, помоги им написать об этом книгу!
***
Незадолго до этого Елена прислала очередные свои записи из госпиталя. Она тогда ходила по палатам и мазала ребят освященным маслом. Одного, другого, третьего. Кто хотел говорить, с тем говорила. Кто хотел – молились вместе.
Дошла до бойца по имени А. У него очень сильно болят ноги.
«Хотела поговорить с ним. Он сказал: “Пожалуйста, оставьте меня. Мне сейчас очень-очень плохо. Я еле терплю. Каждую ночь ноги невыносимо болят, и ничего не помогает”. Я извинилась и ушла. Ноги у него парализованы, но при этом невыносимо болят. Когда к ним прикасаешься, он их не ощущает...»
Значит – придет к нему в другой раз. И они поговорят. Парням обязательно надо говорить.
В другой раз Елена застала его в бодром расположении духа.
– А может – в душ, и постель перестелим? – предложила она.
– А давайте. Я заодно и голову себе машинкой в душе подстригу.
«У А. ранение в спину, действуют только руки, ноги неподвижны, – писала Елена. – Я решила сдать себе самой экзамен: вымыть тяжелого бойца одна. Все-таки опыт дома приобретен в уходе за папой... А. очень ловко в душе подстриг сам себя машинкой... Дальше договорились, как действуем, чтобы не причинять ему боли... Но главное – разговор…
–Ты когда ранен?
– В августе, в самый свой день рождения. В этот день мне исполнилось 45 лет. Раз Господь меня оставил жить, значит, зачем-то я еще нужен. Сейчас какое-то время надо потерпеть, а потом Господь и ноги мне вернет.
– Ты женат? Дети есть?
– Конечно, женат. Жену зовут Л. Детей у нас двое. Один... один в утробе, до рождения перенес инсульт. Так что он у нас инвалид.
– Так если ребенок инвалид, на фронт же не брали?
– Так я сам пошел. Я же из Запорожья. Я хочу, чтобы мои дети жили. Я пошел сам. Когда был ранен, четыре дня был в коме. Сам вышел из комы... Жена разыскала меня в Ростове, приехала ко мне. Я говорю: “Ты же понимаешь, я теперь инвалид. Если что, давай возьмем развод”. А она мне: “У тебя кукуха съехала? Какой развод?”
– Она к тебе приезжает?
– Зачем она ко мне поедет? А кто с детьми будет? Кто с малым-то будет? Не надо. Я прекрасно сам справляюсь.
–Ты говоришь, ноги у тебя очень сильно “стреляют”?
– Да, к ночи очень сильно. А сейчас вообще они болят непрестанно. Вот сейчас я испытываю в них жуткий жар. Раньше этот жар меня сводил с ума, а теперь я привык.
–К боли можно привыкнуть?
– Можно... я же привык.
Я не знаю, братья и сестры, надо ли что-нибудь еще говорить, писать о нем, о его жене. Или и так всё ясно, что это Новая Россия?»
Действительно, больше писать нечего. Да и не хочется. Новая Россия.