По подтвержденным запасам нефти Россия твердо занимает свою строчку где-то посередине списка добывающих стран – значительно меньше, чем Венесуэла, Саудовская Аравия и Иран, но больше, чем США, Ливия или Казахстан. Тем не менее, именно освоение новых месторождений вызывает тревогу у экспертов.
Елена Иванова
«Тучные» нулевые годы с высокими ценами на углеводороды изменили жизнь в стране к лучшему, но практически не внесли своего вклада в будущее нефтедобычи. Охлаждение мирового рынка привело к тому, что Россия по-прежнему добывает черное золото на старых месторождениях. Арктический шельф остается недостижимой мечтой на ближайшие три десятка лет, а поиск новых запасов остановился. Об этом журнал «Химагрегаты» поговорили с президентом Союза нефтегазопромышленников России, кандидатом экономических наук, действительным членом Академии горных наук Генадием Шмалем.
Фото: Генадий Шмаль напоминает, что "цифра" скажины бурить не будет. Источник: Скриншот SNGPT
«Нефтяные компании добывают на месторождениях, которые эксплуатируются последние 20 лет»
Если цена на нефть будет падать или оставаться низкой, а рубль продолжит укрепление, будут ли ВИНКи заниматься новыми месторождениями?
- ВИНКи новыми месторождениями заниматься не будут. Они и сейчас, кстати, ими не занимаются. Если вы посмотрите на то, как поставлена наша геологическая служба или геологическая работа, то вы увидите, что госбюджет тратит на геологию примерно 28-30 миллиардов рублей. А 280-300 миллиардов на геологию тратят компании.
Вот пример. Министерство природных ресурсов сообщает, что за 2024 год в стране открыто 39 новых месторождений с общими запасами 51 миллион тонн, а президенту они же докладывают, что прирост запасов чуть ли не 600 миллионов тонн. Откуда? Это то, что сделали компании на старых месторождениях прежде всего. Так что мы работаем в основном пока на старых месторождениях.
А как же новые месторождения, «Восток Ойл» и прочие, о которых все говорят и пишут?
Вклад новых месторождений очень небольшой: это проекты «Роснефти» «Восток Ойл» и ряд месторождений в Иркутской области; новое направление Сургутнефтегаза в Якутии - там добывается уже около 10 миллионов тонн. Вот и все новые, серьезного большого поиска, который был 60-70 лет назад в Западной Сибири, нет. И наступать такими малыми силами мы сегодня вряд ли что-то сможем, даже когда говорят, что впереди у нас шельф Арктический и пр.
- Почему Вы считаете шельф далекой перспективой?
Во-первых, это не сегодня и не завтра, к Арктическому шельфу мы сможем подступиться, на мой взгляд, лет через 25-30. И многие специалисты-геологи, в том числе Алексей Конторович (академик РАН, специалист в области геологии и геохимии нефти и газа.- «ХА»), придерживались таких же сроков и того же мнения, что технологии для работы в Арктическом шельфе у нас нет, оборудования нет, которое может работать при температурах -50о и т.д. Плюс там небольшие айсберги под названием "стамухи", которые тоже мешают и пр. - масса проблем.
Но главное, что даже при нынешней цене – она не очень большая, но средняя, нормальная – ни один арктический шельфовый нефтяной проект не будет рентабельным. Поэтому сегодня наши компании большие работают на тех месторождениях, над которыми они работали последние 15-20 лет. Считаю ли я такую стратегию правильной? А другой-то нет.
В принципе, недостаток финансирования – это одна из главных проблем, которая сегодня определяет положение в нефтяной отрасли.
«Без инвестиций роста нефтедобычи не будет»
Что мешает нефтяной промышленности довести геологоразведку и разработку новых месторождений хотя бы не ниже советского уровня?
Мне недавно попались достаточно интересные цифры добычи нефти в Соединенных Штатах Америки, в том числе, инвестиции. Берем 2015 год - 128 миллиардов долларов. А у нас - примерно 12-15 миллиардов. Берем 2025 год - в США 86 миллиардов долларов инвестиций на потребности нефтяной помощи, а у нас все те же 12-15 миллиардов.
Поэтому и в добыче США нас обгоняют - в 2025 году добыли 678 миллионов тонн, а мы - примерно 508 миллионов тонн. Естественно, если мы не будем вкладывать деньги в развитие нефтяной промышленности, то какого-то роста ждать не приходится.
- Как санкции сказываются на добыче?
Мы даже не сохраним сегодняшний уровень, потому что месторождений становится все больше, затрат все больше, а есть еще установленный потолок цен. Доходы нефтяных компаний значительно снизились, поэтому и их участие в бюджете стало намного меньше. Хотя сегодня за январь, говорит "Нефть. Эксперт", цифры остаются примерно на уровне прошлого года. Ну, не знаю, посмотрим. Один месяц еще не определяет все. Но тем не менее.
«Сегодня Минприроды не обязано заниматься вопросами поиска, в отличие от Министерства геологии СССР»
- И какой выход Вы видите?
Надо, конечно, работать и на старых месторождениях, и надо искать новые. Надо заинтересовать компании в том, чтобы они занимались поиском, если наше Министерство природных ресурсов не может заниматься вопросами поиска, как Министерство геологии СССР и Министерство геологии Российской Федерации. Это была их задача и обязанность, записанная в положении об этих министерствах-это обеспечить народное хозяйство запасами полезных ископаемых. Сегодня такой обязанности нет ни у одного из министерств, и это плохо. Поэтому, естественно, определенную долю ответственности за геологический поиск вынуждены взять на себя нефтяные компании.
И как они с этим справляются?
Геологические службы многих компаний не отвечают всем требованиям.
Одно дело геолог, для которого поиск-это хлеб, главное. А сегодняшние геологи, работающие в «Лукойле», в Сугутнефтегазе, имеют задачу организовать правильную добычу, разработку месторождения, применить правильные методы. Это совершенно другие цели.
Поэтому я полагаю, что, конечно, надо заниматься разведкой там, где уже идут работы по добыче, но и без выхода в новые районы невозможно. А потенциал у нас есть, Восточная Сибирь уже отмечена первыми открытиями, которые говорят о том, что потенциал этого района достаточно велик.
«Заменить иностранную железку на российскую – это не технологический суверенитет»
Что для Вас ТРИЗы - это геологоразведка и инвестиции или это налоговые льготы, которые Минфин никому не хочет давать и прикрывается формулировками, что, мол, никто не знает, что это такое?
Я считаю, что для меня и для специалистов ТРИЗы – это прежде всего, геологоразведка и новые технологии, которые требуют вложений. Без вложений, на одном энтузиазме мы ничего не сделаем. Поэтому, когда нам говорят о технологическом суверенитете, я всегда спрашиваю: вы можете объяснить, что такое технологический суверенитет? Если он заключается в том, что вы железку какую-то иностранную замените на нашу, то это осуществимо, проблем нет. Но как нам заменить головы? Потому что мы же наши мощные, великолепные научные, инженерные, производственные, рабочие
школы потеряли, сменили на чужие подходы.
Сегодня многих школ научных, инженерных не стало у нас, угробили науку.
Именно здесь, в России, в Западной Сибири впервые мы добились совершенно уникальных результатов бурения. До сих пор мы общаемся с Геннадием Михайловичем Левиным, который еще в 1974 году первым в мировой, союзной и российской истории за год пробурил своей бригадой 100 тысяч метров скважин. Потом не только его бригада, а целые наши буровые коллективы выходили на такие результаты. А всесоюзный рекорд проходки, установленный буровой бригадой под руководством С. А. Ананьева из Сургутского управления буровых работ №3 в 1989 году — более 170 тысяч метров за год. Это были школы мастерства. Но надо было создать условия, разработать технологические карты, разработать все до мельчайших деталей. Тогда это было реально.
За рубежом ведь основная наука сосредоточена в университетах, а у нас были специализированные отраслевые институты. Даже во время войны люди в СССР уже думали о том, как будут разрабатывать новые месторождения, как будут заниматься созданием новых технологий. И созданный тогда институт до сих пор существует, сейчас он в подчинении «Зарубежнефти». Именно в нем было создано объединение, которое занималось проблемами повышения нефтеотдачи пластов. И не случайно, где-то в 80-е годы у нас коэффициент нефтеизвлечения был примерно 0,45, а сегодня меньше, чем 0,3, потому что не стало отраслевой науки.
«Государственный нефтяной банк должен поддерживать разработку новых месторождений»
И что надо делать, чтобы снова обрести технологический суверенитет?
Технология – это прежде всего. И в том числе, когда мы говорим о технологическом суверенитете. Надо воссоздать многие научные школы, надо подключить большую науку, потому что и в технологии ГРП, и при работе с ТРИЗами без участия крупной, серьезной академической науки мы никаких инноваций и серьезных успехов достичь не сможем. Там же масса проблем: и гидравлика, и динамика, и т.д., которые требуется охватить в решении.
Конечно, на первых порах ни одно месторождение, с ТРИЗами особенно, не может быть высокоэффективным, а часто оно просто убыточное, поэтому на этот момент его надо поддержать. Что для этого надо? Возможно, создать специальный нефтяной банк, имеющий государственный статус, который бы занимался поддержкой таких разработок - новых технологий, новых месторождений, те же ТРИЗы и пр. Туда можно было бы, кстати говоря, направлять определенную долю прибыли от продажи нефти.
5. Какие, на Ваш взгляд, сейчас самые главные препятствия для нефтянки?
Государство, конечно, в курсе, потому что об этом мы говорим везде, и руководство, правительство знает. Главное препятствие для нефтянки - это финансирование. Без него мы никуда не двинемся. За 5 копеек мы не разработаем новые технологии, это должны быть серьезные вклады. Может, не 300 миллиардов долларов, как у американцев, но во всяком случае, для разработки любой новой технологии нам нужны достаточно серьезные средства.
И еще один вопрос, что я мельком упомянул - повышение коэффициента нефтеизвлечения, он тоже связан с технологиями непосредственно. Для того, чтобы мы имели коэффициент 0,45, нам нужны новые технологии. Некоторые мы используем, но далеко не все.
«Цифра скважину бурить не будет»
- Поможет ли внедрение цифровых технологий?
Сегодня мы очень увлекаемся вопросами цифровой трансформации месторождений. Конечно, это моя личная точка зрения. Но ведь мы не первый день работаем, помню, как в 1966-1967 годах в Западной Сибири Виктор Иванович Муравленко, первый начальный главка, старался внедрять в нефтедобычу передовые технологии, в том числе, новейшие автоматизированные системы управления технологическими процессами (АСУ ТП). Все это уже было. Но когда сегодня нам говорят о том, что цифра решает все, я отвечаю - цифра сама скважину бурить не будет, и нефть добывать не будет.
Да, с помощью "цифры" можно сделать процесс бурения более эффективным, но в любом случае, все зависит от человека, его интеллекта. Что вложил в эту машину, то и получишь. Поэтому конечно, нам надо заниматься цифровизацией, где-то они вообще незаменимы, но что касается наших нефтяных дел, то здесь нужен человеческий разум,
человеческий интеллект и огромной компетенции. То, чего сегодня не всегда хватает тем людям, которые призваны решать эти вопросы.