Я стою перед дверью своей собственной квартиры и тупо смотрю на сумку. В сумке — кошелек, паспорт, ключи от работы, ключи от дачи, ключи от этого подъезда. А нужных ключей — от квартиры — нет. Я перетряхиваю всё уже в пятый раз, хотя прекрасно знаю, что там пусто. Я помню, как утром закрывала дверь, как положила ключи... куда? В карман куртки? Нет, в куртке дыра, я же туда никогда не кладу. На тумбочку? Но я всегда кладу их в сумку, всегда, двадцать лет. А сегодня не положила.
Мне шестьдесят три года. Я стою на лестничной клетке, за окном февраль, холодно, в подъезде тоже холодно, батареи еле теплые. И я понимаю, что мне не к кому идти. Совсем.
Ну, как не к кому. Есть же сын. Дима. У него есть ключи. Были когда-то. Я ему давала, когда он еще жил со мной, потом, когда съехал, оставил. Сказал: «Мам, пусть лежат, мало ли». Я тогда обрадовалась, думала, буду заходить к нему в гости, а он ко мне. Глупая.
Я достаю телефон. Телефон старый, кнопочный, потому что со смартфоном я так и не подружилась, мне проще по старинке. Листаю контакты. «Дима». Нажимаю вызов. И слышу: «Абонент временно недоступен». Я сбрасываю. Думаю, ну, может, на совещании, или в метро, или батарейка села. Набираю еще раз. То же самое. Еще раз. Еще.
Я стою и тупо слушаю этот механический голос. И вдруг меня осеняет: я же не знаю другого номера. У него был еще один, рабочий, но я не записала. Он говорил: «Мам, если что, звони на этот, там всегда берут». А я не записала. Потому что думала: зачем? Если что, я позвоню на мобильный, он всегда ответит. Всегда.
Я помню, как он учил меня пользоваться телефоном. «Мам, ты нажми сюда, потом сюда, видишь, контакты». Я путалась, он смеялся, терпеливо объяснял по сто раз. Какой он был тогда... лет пятнадцать назад. Еще студент, еще дома жил. Еще мой.
А теперь я стою перед дверью и не могу до него дозвониться.
Я вышла на улицу. Холодно, ветер пронизывает, я в легком пальто, потому что утром было вроде тепло. Села на лавочку у подъезда. Сижу, сжимаю телефон в руке, и думаю: что делать? Можно вызвать мастера, вскрыть дверь. Но это деньги. А деньги у меня... пенсия маленькая, я еще подрабатываю уборщицей в школе, но зарплату задерживают. Я не знаю, сколько стоит вскрыть замок. Тысячи три? Пять? У меня в кошельке две тысячи и карта, но карта дома, в тумбочке.
Можно пойти к соседке, тете Клаве с пятого этажа. Она добрая, пустит посидеть. Но она же старая, ей тоже тяжело, а я буду сидеть и ныть. И потом, что я ей скажу? «У меня сын не берет трубку, и я не знаю, что делать»? Стыдно.
Я сижу и вспоминаю, как всё было. Как я растила Диму одна. Муж ушел, когда сыну было три года. Сказал: «Я так не могу, мне свобода нужна». И ушел. А я осталась. Работала на двух работах, таскала сумки, недосыпала, но Дима у меня всегда был одет, обут, сыт. Я ради него жила. Он был моим смыслом.
Он хорошо учился, поступил в институт, потом женился. На Свете. Я сначала радовалась: хорошая девушка, скромная, воспитанная. А потом... Потом он стал отдаляться. Сначала реже звонить, потом реже приезжать. Я говорила себе: у них своя жизнь, молодая семья, им не до меня. Я не лезла, не навязывалась. Ждала, когда они сами позовут.
Позвали. На Новый год. Год назад. Я приехала, привезла подарки, пирогов напекла. Света встретила с улыбкой, но какой-то... чужой. Дима поцеловал в щеку и сразу ушел в комнату, к телевизору. Я сидела на кухне, пила чай, смотрела на Свету. Она говорила о своих делах, о ремонте, о планах. И ни разу не спросила, как я. Ни разу. А потом Дима вышел и сказал: «Мам, мы тут подумали, у нас же ремонт, у нас гости часто, может, заберешь свои вещи? Ну, там, фотографии, книги? А то места мало».
Я тогда не поняла сначала. Какие вещи? У меня в их квартире ничего и не было. Только пара моих книг, которые я когда-то подарила, и альбом со старыми фотографиями. Я сказала: «Хорошо, заберу». И забрала. И с тех пор меня не звали.
Я звонила сама. Раз в неделю. Дима отвечал, но как-то... быстро. «Мам, привет, как дела? Нормально? Ну давай, я на работе». И всё. А полгода назад он перестал отвечать совсем. Я звонила — он сбрасывал. Потом написал смс: «Мам, я занят, если что, пиши». Я писала. Он не отвечал. Я думала: может, обиделся на что? Перебирала в голове, искала, что могла сделать не так. Ничего не находила.
Я пошла к ним. Сама. Адрес я знала. Приехала, позвонила. Дверь открыла Света. Увидела меня, и лицо у нее стало такое... каменное.
— Здравствуйте, — говорю. — А Дима дома?
— Дома, но он занят.
— А я на минуточку, просто проведать.
— Знаете, — говорит Света, — не надо так делать. Не надо приезжать без звонка. Мы не любим сюрпризы.
У меня внутри всё похолодело.
— Я звонила, он не брал трубку.
— Ну, значит, был занят. Приходите, когда договоритесь.
И закрыла дверь.
Я стояла в подъезде и смотрела на эту дверь. Моя невестка закрыла дверь передо мной. А сын даже не вышел.
Я поехала домой. Плакала всю дорогу в автобусе. Люди смотрели, отворачивались. А мне было всё равно.
После этого я перестала звонить. Думала: ну, если я им нужна, они сами позвонят. Не позвонили. Ни разу. Месяц, два, три, полгода. Тишина. Я сходила с ума от мыслей: может, случилось что? Может, болеют? Может, уехали? Но в соцсетях я видела фотографии: они отдыхают, улыбаются, у них всё хорошо.
Я поняла: меня просто вычеркнули.
И вот сейчас я сижу на лавочке, коченею, и понимаю, что мне не к кому пойти. У меня есть дальняя родственница, двоюродная сестра, но она в другом городе. Подруги... школьные разъехались, с работы приятельницы, но не настолько близкие, чтобы звонить в такой ситуации. Есть только сын. Который не берет трубку.
Я набрала его номер еще раз. Абонент недоступен. Я набрала номер Светы. Я его нашла в старой записной книжке, когда-то записала на всякий случай. Трубку взяли сразу.
— Алло?
— Света, здравствуй, это мама Димы.
Пауза. Длинная, тяжелая.
— Слушаю вас.
— У меня проблема. Я потеряла ключи от квартиры, стою на улице, замерзла. Димон не берет трубку. Может, вы подъедете? У вас же есть ключи?
Еще пауза. Потом она говорит:
— Знаете, у нас нет ключей. Дима оставил их вам? Ну вот. Мы не храним. И вообще, мы сейчас не в городе. Мы в отпуске. Так что ничем не можем помочь.
— А когда вернетесь?
— Через две недели.
— А Дима... он может позвонить? Просто поговорить?
— Он занят. До свидания.
И трубку положили.
Я сидела и смотрела на телефон. Две недели. Она сказала «две недели» таким тоном, будто речь шла о погоде. Будто я не мать, а назойливая муха.
Я пошла к тете Клаве. Ноги сами принесли. Позвонила, она открыла, всплеснула руками:
— Леночка, ты чего такая? Заходи, заходи, на улице холод!
Я зашла. Села на табуретку в ее маленькой кухне, пахнет старой мебелью и котами. У нее три кота, все толстые, ленивые. Тетя Клава суетится, ставит чайник.
— Что случилось-то?
Я рассказала. Про ключи, про Диму, про Свету. Тетя Клава слушала, качала головой, вздыхала. Потом села напротив и говорит:
— Лена, ты прости, но я тебе давно хотела сказать. Сын твой... нехорошо с тобой поступает. Я видела, как ты переживаешь. А он? Он даже не звонит. Я своих каждый день слышу, хоть и далеко живут. А твой... эх.
— Он занят, у них жизнь, — сказала я. Зачем-то сказала, по привычке защищать его.
— Какая жизнь? — тетя Клава всплеснула руками. — Мать одна, в беде, а они в отпуске. И ключей у них нет. Скажи спасибо, что хоть трубку взяла.
Я молчала. Чайник закипел, она налила чай, поставила передо мной кружку с синим цветочком. Я грела руки и смотрела в окно. Темнело.
— Переночую у тебя? — спросила я. — А завтра мастера вызову.
— Конечно, ночуй. Диван разложу.
Я пила чай и думала. Думала о том, как дошла до такой жизни. Я же всю жизнь для него старалась. Всё ему отдавала. А он... он даже номер мой, наверное, удалил. Или в черный список занес. Потому что как иначе объяснить «абонент недоступен» целый день?
Ночью я не спала. Лежала на скрипучем диване, слушала, как коты возятся в коридоре, и вспоминала. Как Дима маленьким просыпался ночью и звал: «Мама, мне страшно». Я приходила, ложилась рядом, обнимала, и он засыпал сразу. Как он в школе двойку получил и боялся домой идти, я нашла его во дворе, сидел на качелях, ревел. Я сказала: «Глупенький, это ерунда, всё наладится». Как он в армию провожала, я ревела три дня, а он меня успокаивал: «Мам, не плачь, я вернусь». Вернулся. А потом ушел. Совсем.
Утром я пошла искать мастера. Тетя Клава дала телефон, сама звонила, договаривалась. Пришел мужик, вскрыл замок за полчаса, взял четыре тысячи. Я отдала последнее. Зашла в квартиру — и разрыдалась. Родные стены, родной запах, а на душе так пусто, будто я чужая здесь.
Я села на пол в прихожей и выла. В голос. Как будто всё, что копилось годами, прорвалось наружу. Я выла за себя, за сына, за ту маленькую девочку, которая мечтала о семье, а получила... это. Я не знаю, сколько я так сидела. Может, час. Может, два. Потом встала, умылась, сварила кофе. Жизнь продолжается.
Прошло две недели. Я не звонила. Ждала. Думала: может, одумаются, позвонят сами. Не позвонили. Я сама набрала Диму. Телефон был доступен, но он не взял. Я набрала снова. Сбросил. Я написала смс: «Сынок, пожалуйста, позвони. Я волнуюсь». Ответа не было.
Я пошла в церковь. Поставила свечку за здравие. За него, за Свету. Поплакала там, тихонько, в уголке. Бабушка рядом спросила: «О ком плачешь, дочка?». Я сказала: «О сыне». Она погладила меня по руке и сказала: «Бог даст, всё наладится». А я не верила уже.
Потом случилось то, чего я совсем не ждала. Звонок в дверь. Я открываю — на пороге стоит Дима. Один. Без Светы. Вид у него... потрепанный. Небритый, глаза красные, куртка мятая.
— Мам, — говорит. — Можно войти?
Я отступила, пропустила. Он зашел, остановился в прихожей, огляделся. Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. Радость? Боль? Обиду? Всё вместе.
— Проходи на кухню, — сказала я. — Чай будешь?
— Буду.
Я поставила чайник. Мы сели за стол. Он молчал, я молчала. Потом он заговорил:
— Мам, я... я должен извиниться. Я вел себя как свинья. Света... она... мы разводимся.
Я подняла на него глаза.
— Что случилось?
— Она ушла. К другому. Сказала, что я тряпка, что со мной скучно, что я ничего не добился. Забрала вещи и ушла. Две недели назад.
Две недели назад. Когда я звонила, а они были «в отпуске». А она просто ушла. И он остался один.
— А почему ты не позвонил? — спросила я. — Почему не сказал?
— А что я должен был сказать? — он усмехнулся горько. — Что я неудачник? Что жена бросила? Что я один? Я и так знал, что ты это скажешь. Все матери так говорят.
— Я бы не сказала, — тихо ответила я. — Я бы просто была рядом.
Он посмотрел на меня, и в глазах у него было что-то... детское. Как тогда, на качелях, когда он боялся идти домой из-за двойки.
— Прости, мам. Я дурак. Я думал, что если я отдалюсь, мне будет легче. Что новая жизнь, всё новое, а прошлое не тянет. А оно тянет. И ты... ты всегда была. А я не звонил.
Я молчала. Во мне боролось всё: обида, боль, жалость, любовь. Любви было больше. Наверное, это материнское — прощать всё.
— Есть хочешь? — спросила я. — Я суп сварила вчера.
— Хочу.
Я разогрела суп, нарезала хлеб. Он ел, как голодный. Я смотрела и думала: сколько же я этого не видела. Как он ест, как двигается, как говорит. Я отвыкла.
После еды он сказал:
— Мам, я ключи потерял. Твои. Давно еще. Прости. Я не говорил, потому что думал, ты расстроишься. А они где-то... может, Света выбросила, не знаю.
— Я уже поняла, — сказала я. — Я тебе новые сделаю.
Он улыбнулся. Впервые за этот разговор.
— Ты меня прощаешь?
Я посмотрела на него. На моего мальчика, который вырос, женился, развелся, наделал ошибок и вернулся. Моего.
— Прощаю, — сказала я. — Иди сюда.
Он встал, подошел, обнял меня, прижался головой к плечу, как в детстве. И я почувствовала, как у меня на глазах слезы. Но уже другие. Не горькие, а... облегчение.
Мы просидели на кухне до ночи. Он рассказывал про Свету, про работу, про то, как ему плохо было эти недели. Я слушала, кивала, иногда говорила что-то. А потом он вдруг спросил:
— Мам, а ты как? Ты прости, я даже не спросил. Ты как тут одна?
— Живу, — сказала я. — Работаю, кота завела.
— Кота? — удивился он. — У тебя же аллергия была.
— Прошла, — соврала я. Просто захотелось, чтобы кто-то был рядом.
Он остался ночевать. Я постелила ему в его старой комнате, там всё так же, как было. Он лёг, а я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. За окном светились окна соседнего дома. Там тоже кто-то жил, тоже, наверное, любил, ссорился, мирился. А у меня сейчас было тихо и спокойно. Потому что сын дома.
Утром я проснулась от запаха кофе. Дима стоял у плиты, жарил яичницу. Повернулся, улыбнулся:
— Мам, садись, завтрак готов.
Я села. Мы ели молча. И это молчание было не тягостным, как раньше, а уютным. Своим.
— Я перееду к тебе, — сказал он вдруг. — На время. Пока не найду квартиру. Можно?
— Можно, — сказала я. — Конечно можно.
Он кивнул и уткнулся в тарелку. А я смотрела на него и думала: вот так бывает. Рушатся одни отношения, и ты думаешь, что жизнь кончена. А она просто делает поворот, и ты выходишь на другую дорогу. Где твой сын снова рядом, где он снова твой.
Конечно, я знаю, что это ненадолго. Он найдет квартиру, найдет другую женщину, уйдет. Так будет. Но сейчас он здесь. И я рада.
Я пошла в мастерскую, сделала дубликат ключей. Два. Один ему, один себе. Теперь у него есть ключи от моего дома. И я знаю, что если потеряю свои, мне будет кому позвонить.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты? Правильно ли я сделала, что простила его так легко? Или нужно было подождать, чтобы понял, какую боль причинил? Я всё думаю об этом. С одной стороны, он мой сын, я не могу долго злиться. С другой — а если он опять исчезнет, когда станет хорошо? Как ты считаешь, стоит ли бояться этого или надо жить сегодняшним днем? Буду рада, если поделишься.