Лондон. Февраль 1908 года.
Зима в Лондоне оказалась вовсе не похожей на русскую — не было ни лютых морозов, ни сугробов, только бесконечная, промозглая сырость, которая пробирала до костей, несмотря на камины. Их квартирка на Кенсингтоне, хоть и скромная, была островком тепла и русского уюта. Полина, округлившаяся уже совершенно по-матерински, научилась управляться с английской угольной плитой — капризной, дымной, но необычайно экономичной, если знать секрет заслонок. Она варила супы из тех продуктов, что продавались на Хай-стрит: бараньи лопатки, корнеплоды, серая, плотная мука, из которой получался тяжёлый, но сытный хлеб. По утрам они пили кофе с молоком и ели овсянку, которую поначалу презирали, а потом полюбили за то, что она держала тепло в желудке до самого обеда.
Алексей уходил в посольство пешком, через Гайд-парк, где по утрам туман висел над городом и сырые ветки хлестали по лицу. Работа была странной и новой. Вместо привычной военной дисциплины — бесконечные приёмы, обеды, беседы с английскими инженерами, которые смотрели на него как на диковинного зверя: русский, переживший войну и тайгу, да ещё и разбирающийся в железнодорожном бизнесе! В его кабинете на столе лежали не карты боёв, а проекты железных дорог в Африке и Индии, и он с удивлением понимал, что его опыт — изучать всё на своей шкуре— здесь дороже любых чертежей.
Вечерами они сидели у камина. Полина штопала его носки, он читал вслух «Таймс», а на заднем плане шипела газовая лампа, дающая ровный, белый свет. Иногда заходила миссис Хадсон, их экономка, приносила горячие булочки с тмином и учила Полину правильно заваривать чай. Англичанка смотрела на её живот с одобрением и всё приговаривала: «Вам, милочка, надо побольше есть сливочного масла, здесь холодно, не то что в вашей Сибири».
Начало марта 1908 года.
Роды случились внезапно, как всегда бывает. Полина как раз стирала пелёнки (запасённые по совету всё той же миссис Хадсон) в медном тазу, когда почувствовала ту самую, незнакомую прежде тяжесть. Алексей был в посольстве. К счастью, миссис Хадсон, женщина опытная и знавшая толк в деторождении (у неё самой было шестеро), взяла всё в свои руки. Она отправила рассыльного за доктором, сама поставила чайник и говорила с Полиной ровным, спокойным голосом, не допускающим паники.
Алексей ворвался через час, запыхавшийся, без шляпы, но его даже не пустили в спальню. Миссис Хадсон выставила в коридор свой могучий корпус и сказала: «Молодой человек, ваше дело сейчас — молиться и греть воду. Остальное — забота женщин». Он простоял у двери целую вечность, прислушиваясь к глухим стонам, шагам акушерки, лязгу инструментов.
А потом — крик. Тонкий, пронзительный, совсем не похожий на его боевые кличи или её тихий голос. Миссис Хадсон открыла дверь и, улыбаясь щербатым ртом, произнесла: «У вас дочь, сэр. Русская леди в Лондоне».
Он вошёл. Полина лежала бледная, мокрая от пота, но сияющая той светлой, победной усталостью, которую он видел у солдат после выигранного боя. Рядом с ней, в плетёной корзинке, укрытой шерстяным одеялом, сопело крошечное, красное существо.
— Смотри, — прошептала Полина, — какая она смешная. И такая… твоя.
Он опустился на колени, боясь прикоснуться. Чудо совершилось. Из их любви, из писем через океаны, из его безумного похода и её отчаянной телеграммы родилась новая жизнь. Плоть от плоти. Кровь от крови.
Назвали Марией — в честь бабушки Полины. Миссис Хадсон крестилась на английский манер и сказала, что «Мэри» — прекрасное имя, так звали королев. По вечерам Алексей брал дочь на руки, заворачивал в одеяло и ходил с ней по маленькой гостиной, напевая старые солдатские песни, только без слов, а Полина смотрела на них и чувствовала, как счастье разливается по телу такой же ровной, уютной теплотой, как каминный жар.
Апрель 1908 года.
Мэри росла, требуя внимания и заботы. Полина кормила её сама, как учила мать в письмах, и удивлялась, как это простое, инстинктивное действо наполняет её покоем.В Лондоне как раз входил в силу «Notification of Births Act» Закон об уведомлении о рождении 1907 года,и к ним приходил местный викарий с анкетой, предлагая помощь и консультации по уходу — ещё одна странная английская забота, которую Полина поначалу воспринимала с недоверием, а потом оценила.
Алексей, глядя на дочь, становился мягче, но в глазах его появилась новая, хозяйственная твёрдость. Он теперь думал не только о карьере, но и о будущем. Начал откладывать из жалованья, приценивался к домам в пригороде, где воздух чище, а коляску можно выкатить прямо в сад. Однажды, вернувшись с работы, он застал Полину с Мэри на руках у окна: за стеклом моросил тот самый лондонский дождь, а она улыбалась, глядя на капли, бегущие по стеклу.
— О чём ты думаешь? — спросил он, целуя её в висок.
— О том, что мы — семья, — ответила она просто. — Настоящая. Несмотря ни на что.
В тот вечер они засиделись допоздна. Пили чай с молоком, делились планами. А в соседней комнате тихо посапывала их маленькая Мэри, которой предстояло вырасти между двух культур — русской душевности и английского порядка. И, глядя на этот мирный быт, Алексей поймал себя на мысли, что все его прежние битвы — за этим. Чтобы была вот эта комната, этот свет, это дыхание рядом. И он, кажется, выиграл самую главную войну.