«В поисках воды»
Пыль. Её было так много: въелась в кожу, скрипела на зубах, забивала стволы оружия, резала глаза и при вдохе оседала на гландах неприятной коркой. Город лежал в нескончаемых руинах, рассыпающихся в труху. Уже который год — это норма. Неморгающий светофор центрального перекрёстка города — вот настоящая достопримечательность, единственное, что напоминает о былой жизни.
Смотрю на него и слышу шум городской суеты: тачка сигналит какому‑то «барану», обрывки слов чьих‑то диалогов проносятся мимо, будто пули, летящие мимо; где‑то на заднем плане — звуки сирены: скорая или менты. Крякают, чтобы их пропустили быстрее.
Чувствую толчок в спину, оборачиваюсь — а вокруг никого, лишь руины. Интересно, будет ли жизнь такой, как прежде? Вернёмся ли мы к пробкам, стройкам, вечному нытью о нехватке денег, кредитам и к латте на кокосовом…
В очередной раз прокручивая эти вопросы, я пошёл по пустому проспекту, где ветер гонял пустые пластиковые пакеты, мелкие обглоданные косточки и плотную пыль.
Меня зовут Вейн. Раньше это имя хоть что‑то значило. Теперь — простой набор звуков, чтобы откликаться, если кто‑то окликнет.
Я искал воду. Не ту коричневую жижу, что сочилась из трещин асфальта с запахом тухлых яиц и железа, а настоящую, чистую. Говорили, что на старом заводе ещё работают фильтры. Говорили… Много чего говорили, но пока не проверишь сам лично — не узнаешь. В наше время доверять можно только себе, а не байкам от левых бродяг.
Пустая фляга брякала на поясе и усиливала жажду. Осушил я её пару дней назад. А вчера был дождь, и, чтобы не сдохнуть, я собирал дождевую воду в прогнившее ведро, расстилая пакеты.
Вы даже не представляете, с каким наслаждением я жадно пил её. Слава Всевышнему (кому‑то там), что не дал сдохнуть… На вкус — металл и пепел, с послевкусием апокалипсиса. Не переживайте, за эти годы желудок адаптировался. Ржавчина у нас в еде — что‑то типа жиров, на языке ваших КБЖУшников. Главное не перебарщивать с суточной нормой.
Поворот за угол. Мы вошли в зрительный контакт. Опять какие‑то бродяги. Трое. Высокие, закутанные в тряпьё, с самодельными масками на лицах. Кожа на их руках была покрыта язвами, но оружие они держали твёрдо.
— Стой! — хриплый голос.
Я замедлил шаг, но не остановился…
— Чего надо?
— Всё, что есть! — протянул другой.
Я, конечно, мог бы отдать запасы — у меня почти ничего и не было, — но в этом мире, если дать слабину один раз, на следующий день тебя уже не будет.
— Не сегодня!
Один из них поднял ствол. Я упал на землю раньше, чем раздался выстрел. Грохот оглушил, но я уже катился в сторону, выхватывая нож.
Второй выстрел. Пуля пробила мой рюкзак, и что‑то брызнуло по спине. Не кровь — последняя банка консервов.
Вскочил и рванул вперёд. Нож уверенно вспорол брюхо первому, прежде чем он понял, что произошло. Тёплая кровь хлынула мне на руки.
Двое других стали палить во все стороны, создавая бестолковый шум и гул, роняя гильзы. Ох уж эти романтики… Нет в них рационального подхода. Думают, что творят анархию. На самом деле — являясь дерьмом по жизни. Падальщики.
По ним видно: косые, шмотки, пропитанные запахом трупов, оружие дёрнули у каких‑нибудь разложившихся… Умеют лишь понтоваться и наводить шум — тактики ноль. Но это мне на руку. Сейчас размотаю.
Я нырнул за угол киоска. Пули выбивали осколки бетона.
— Кончай его!
— Гребаные онанисты, вы бы хоть уединились! — провоцируя, крикнул я с усмешкой.
Стрельба стала чаще и плотнее, но всё мимо. Это, по ходу, я зря. Сейчас все патроны разбазарят.
Я достал из сумки ствол. Один патрон в обойме, другой в кармане — нормально, жить буду. Один патрон онанисту, а другой — его парню.
Слышу, как они, переговариваясь, перебежали на другое место, будто две подвальные крысы. Шаги стихли, но я уже понимал, где они находятся. Я выдохнул и выстрелил первым…