– Это не мой ребёнок.
Я стояла у плиты и смотрела на тест в его руке. Две полоски. Я сама положила его в коробочку с бантиком, сверху – открытка. «Папа, скоро я приду». Коробочку поставила рядом с тарелкой, где горячее жаркое. Свечи. Белая скатерть, которую достала из комода специально. Я ждала, как он обнимет меня. Закружит. Может, заплачет.
Толя сидел за столом в рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, и вертел тест в пальцах. Как чужую вещь из автобуса.
– Ты что сказал? – я отложила половник.
– Я сказал, что это не мой ребёнок.
Четыре года мы прожили вместе. Четыре года я считала его своим человеком. Два года пытались завести малыша – врачи говорили одно и то же: здоровы оба, ждите. Я ездила к Матронушке. Ставила свечки. Пила фолиевую кислоту горстями. А когда на работе дали путёвку в санаторий, поехала одна, потому что у Толи сдача объекта. Он сам меня уговорил. «Поезжай, тебе надо отдохнуть». Поцеловал в лоб в аэропорту.
Я вернулась через две недели с загаром и насморком. О беременности узнала ещё через три – утром стошнило зубной пастой. Тест купила в аптеке у дома. Две полоски.
Я побежала на УЗИ в тот же день. Платное, за четыре с половиной тысячи. Врач посмотрел экран, подвигал датчиком и сказал: «Семь недель». Семь. Я считала в уме прямо в кресле. Получалось, что забеременела я за неделю до санатория. Дома. С Толей.
– Толь, – я села напротив него. – У меня семь недель. Посчитай сам.
– Откуда я знаю, какие там у тебя недели, – он положил тест на стол экраном вниз. Как карту в дурака. – Ты улетела на две недели и вернулась беременная.
– Я беременна уже до поездки была. Просто не знала.
– Удобно.
Вот это слово меня и ударило. «Удобно». Как будто я шулер. Как будто я всё это подстроила – санаторий, тест, свечи на столе.
– Толя, – я говорила медленно, потому что руки уже начали трястись, и я боялась, что голос сорвётся. – Я могу тебе показать справку. Я сохранила. Там дата первого дня последних месячных. По ней врач считает срок. Это не я считаю, это они.
– Справки можно какие угодно написать.
– В государственной клинике?
– Я туда не ездил.
Он посмотрел мне в глаза. И я вдруг увидела не своего Толю, а кого-то чужого. Лоб с залысинами. Щетина, которую он обычно при мне подбривал. Губа верхняя чуть дрожит – он всегда так делал, когда мама ему что-то внушала.
– Это мать тебе сказала, – сказала я.
– Что?
– Валентина Петровна. Это она тебе сказала, что ребёнок не твой. Я же слышу. Это её слова. «Удобно».
Он замолчал. Значит, попала.
Валентина Петровна не любила меня никогда. Не потому что я плохая. А потому что я не её. Первые полгода она звонила ему каждый день и спрашивала, ем ли я борщ, которым она научила его варить. Потом стала реже. Но всегда вовремя – когда надо было напомнить сыну, кто в его жизни главный.
– Мама тут ни при чём, – он наконец поднял глаза. – Я сам подумал. Два года у нас не получалось, ты одна уезжаешь, приезжаешь – и тут такое. Ты на моём месте тоже бы подумала.
– Я бы на твоём месте посчитала недели.
– А я не математик.
Это было уже смешно. Если бы не так горько. Я встала, подошла к шкафу в прихожей, достала большую спортивную сумку. Ту самую, синюю, с которой он ездил на рыбалку. Принесла в кухню. Поставила у его ног.
– Собирайся.
Он посмотрел на меня снизу вверх.
– Ты что, серьёзно?
– Я серьёзно. Ты сказал, что это не твой ребёнок. Значит, здесь тебе делать нечего. Иди к маме. Она тебе всё ещё борщ варит?
– Лидия, погоди.
– Лидия Сергеевна, – поправила я. Сама не знаю, зачем. Просто надо было сказать что-то, чтобы он понял: мы больше не Толя и Лида.
Он встал. Медленно. Я видела, что он ждёт, что я его остановлю. Скажу: «Погоди, давай поговорим». Он этого хотел. Он всегда в ссорах ждал, что я первая сдамся. И я сдавалась. Четыре года сдавалась.
Не в этот раз.
Я пошла в спальню и села на край кровати. Слышала, как он ходит по комнате. Открывает ящики. Закрывает. Молнию на сумке тянет два раза – туда-сюда, как будто надеется, что я ворвусь и брошусь на шею. Потом шаги в прихожую. Дверь.
Тишина.
Я сидела на краю кровати, и у меня было ощущение, что из меня вынули что-то тёплое. Как вынимают грелку из-под одеяла. Место осталось, а грелки нет. Я положила руку на живот. Там было плоско. Пока ещё плоско. Но там уже кто-то был.
– Ничего, – сказала я вслух. – Справимся.
В зеркале напротив я увидела своё лицо. Белое. И у виска – белая прядь. Маленькая, не больше мизинца. Её утром не было.
***
Валентина Петровна позвонила через три дня.
Я как раз сидела на кухне и ела печенье. Сухое, крошкой. Тошнило уже с утра, и ничего кроме печенья не лезло. Трубка зазвонила, высветилось «Свекровь». Я не меняла контакт – надо было, но руки не доходили. Я взяла.
– Лидия, – голос у неё был спокойный, учительский. Она сорок лет проработала завучем. – Я хочу поговорить.
– Слушаю.
– Толя мне всё рассказал. Я скажу тебе честно: он правильно сделал.
Я молчала.
– Девочка моя, – она говорила так, как говорят с ребёнком, которому объясняют, что двойка заслужена. – Два года вы не могли. А тут – раз, и сразу. Да ещё после санатория. Ты пойми, он же не дурак. Он мужчина. Он чувствует такие вещи.
– Валентина Петровна, я послала Толе справку с УЗИ. Со сроком. По неделям видно, что зачатие было до санатория.
– Бумажки, – она вздохнула. – Сегодня одну бумажку дадут, завтра другую. Ты, Лида, пойми. Я не против тебя. Я за сына. Он у меня один.
– И я теперь одна.
– Ну не кокетничай, – она стала строже. – Ты молодая. Найдёшь себе кого-нибудь. Или этого, с которым в санатории была. Зачем же ты на Толе всё вешаешь?
Я положила трубку. Не бросила – просто положила, аккуратно, на стол. Посмотрела на телефон. Потом открыла контакты и нажала «Заблокировать». И её, и его. И свекра, которого я видела пять раз за четыре года и который ни разу со мной не заговорил. Всех.
В «ВКонтакте» удалила из друзей. В «Одноклассниках» – там он сидел чаще – тоже. Из нашей общей беседы с друзьями вышла без объяснений. Нина, моя подруга с института, написала через час: «Лид, что случилось?». Я написала ей одну строчку: «Толя ушёл, сказал, что ребёнок не его. Подробности потом».
Она приехала вечером, с пакетом мандаринов и валерьянкой. Сидела со мной на кухне, пока я плакала. Плакала я впервые за эти дни. Трое суток молчала, а тут прорвало.
– Лид, – сказала Нина, – а ты в суд подай. На установление.
– На какое установление?
– Отцовства. Потом алименты.
Я посмотрела на неё сквозь слёзы. Я об этом даже не думала.
– Я не хочу с ним больше никаких дел.
– А сыну твоему как?
И она была права. Ребёнок будет расти. Ребёнку нужны деньги. Подгузники стоят тысячу двести за пачку. Смесь – если грудь не будет – две тысячи. Детский сад, врачи, одежда раз в три месяца новая.
Я написала заявление в суд через два месяца. Уже с животом. Экспертиза ДНК – семнадцать тысяч, платит проигравшая сторона. Я знала, что проиграет он. Потому что правду я знала.
***
Артём родился в октябре. Маленький, два восемьсот. Маловесный, сказала акушерка. Это всё нервы, сказал педиатр. Мамы, которые рожают в стрессе, часто дают недобор.
В роддоме я лежала одна. Из палаты в окно было видно автобусную остановку. Молодые папы приходили к жёнам с цветами, танцевали под окнами, поднимали плакаты «Я тебя люблю». Я смотрела на это и кормила Артёма. У него были оттопыренные уши. Такие же, как у Толи. Когда я первый раз увидела своего сына – мокрого, красного, орущего – первое, что я подумала: у него папины уши. Те самые, из-за которых Толю дразнили в школе, и он мне сто раз это рассказывал.
Палату я взяла платную. Сто двадцать тысяч. Это было почти всё, что у меня оставалось на книжке. Но я не хотела, чтобы я и мой сын делили стены с чужими людьми.
Маме я позвонила из роддома. Мама плакала. Она жила в Воронеже, ездить ко мне ей было тяжело – сердце, давление. Но через неделю она приехала. Привезла пелёнки, которыми ещё меня пеленали.
– Лид, – сказала она, держа Артёмку на руках, – а отец-то где?
– Нет отца.
– Как это нет? Жив же.
– Нет, мам. Нет его у нас.
Мама помолчала, потом сказала:
– Значит, сами будем.
И мы стали сами.
Алименты через суд оформили к тому моменту, как Артёму исполнилось полгода. ДНК-тест показал девяносто девять целых и девять в периоде процентов. Толя не пришёл на заседание. За него говорил адвокат – молодой, в сером пиджаке. Адвокат предлагал «мировое», чтобы сумма была поменьше. Я отказалась. Суд назначил по закону, от официальной зарплаты. У Толи она была тогда шестьдесят тысяч. Считайте сами.
Я получала эти деньги, не говоря Толе спасибо. И он их платил, не говоря мне ни слова. За четыре года он не позвонил ни разу. Ни на Новый год. Ни на день рождения сына. Ни на его первый зуб, первый шаг, первое слово.
Его первое слово было «мама». Логично. Второе было «дя» – это к дедушке, когда папа мой приезжал. А вот «папы» у Артёма в словаре не было. Потому что не было папы.
***
– Мамочка, а почему у меня нет папы?
Я стояла в прихожей, завязывала ему шнурки на кроссовках. Весна, лужи, мы собирались во двор. Артёму четыре. Он только что пришёл из садика, где, видимо, кто-то что-то сказал.
– Папа у тебя есть, – я не смотрела на него, вязала бантик. – Просто он с нами не живёт.
– А где он живёт?
– В другом доме.
– Со своей мамой?
– Наверное.
– А почему он с нами не живёт?
Я подняла глаза. У Артёма на носу была полоска от зелёнки – царапался вчера о шкаф. Уши торчали из-под шапки. Те самые.
– Сынок, – сказала я, – когда ты вырастешь, я тебе всё объясню. Сейчас ты маленький. Просто знай, что мы с тобой вдвоём – это уже семья. Нам никого не надо.
– А Егорке надо. У него папа есть.
– А у нас с тобой – бабушка.
– И дедушка Гена.
– И дедушка Гена.
Мы вышли во двор. Я несла в пакете лопатку и ведёрко. Артём шёл рядом, в одной руке эскимо (купила у остановки), в другой – моя ладонь. Он ел мороженое маленькими кусочками, чтобы горло не заболело. Так я его научила.
Мы прошли метров тридцать по тротуару, и я услышала за спиной:
– Лида?
Я обернулась медленно. Как будто тянули за канат.
Он стоял в двух шагах от меня. В куртке, которую я ему покупала пять лет назад. Она стала ему велика – похудел. Щетина. Под глазами синяки. Тоже с мороженым, как по заказу.
– Толя, – сказала я.
Артём посмотрел снизу вверх – сначала на меня, потом на него.
– Мам, это кто?
– Знакомый, – сказала я. – Пошли.
Я взяла Артёма за руку и развернулась, чтобы идти дальше. Толя шагнул следом.
– Лид, подожди. Пожалуйста.
Я остановилась. Не потому, что хотела. А потому что Артём увидел на тротуаре голубя и потянул меня к нему.
Толя шёл рядом. Молча. Я чувствовала его взгляд – он смотрел не на меня. На Артёма.
– Он похож, – сказал Толя тихо.
– На кого?
– На меня.
– Он на себя похож, – я смотрела прямо перед собой. – Он Артём.
– Артём, – повторил Толя. – Я даже имени не знал.
– А ты спрашивал?
Он не ответил.
Мы дошли до скамейки у песочницы. Артём побежал к другим детям – с лопаткой, как маленький полководец. Я села. Толя сел рядом, не очень близко. Между нами было места на третьего человека.
– Я развёлся, – сказал он.
– Поздравляю.
– С Кариной.
– Не знаю такую.
– Это жена моя была. Вторая.
– Не моё дело, Толя.
Он помолчал. Мимо прошла женщина с коляской. Потом мальчик на самокате.
– Я узнал, – сказал он. – Что она пила таблетки. Противозачаточные. Все три года нашей жизни. Говорила, что хочет ребёнка, и пила. Я случайно нашёл упаковку в её сумке.
– И что?
– Я ушёл.
– Понятно.
– Лид, – он повернулся ко мне. – Я идиот.
– Знаю.
– Я был идиотом тогда. С тестом. С санаторием. Я послушал мать. Она сказала, что это слишком удобно, что ты специально. Я сам бы так не подумал. То есть подумал бы, но не сразу, – он запутался. – Я выбрал поверить ей. А не тебе.
– Ты выбрал сам, – сказала я. – Мать ни при чём. Ты уже большой мальчик был, тридцать четыре года.
– Да. Я сам.
Артём в песочнице копал лопаткой. Рядом с ним копал такой же мальчик – они уже знакомились, по-детски, молча, движениями.
– Лид, – Толя сжал руки в замок. – Я хочу попросить тебя о двух вещах. Первое – прости меня, если можешь. Я не прошу сразу. Я понимаю. Но хотя бы допусти мысль. Второе – дай мне видеться с сыном. Я буду платить. Не только алименты, больше. Я буду возить его, куда скажешь. Я хочу быть отцом.
Я смотрела на Артёма. У него на штанах было мокрое пятно – наступил в лужу по дороге. Я не заметила сразу.
Четыре года. За четыре года этот человек ни разу не подошёл. Не позвонил. Не написал «как он». Алименты платил, потому что суд. Без суда не платил бы тоже. Я знала таких.
И теперь у него Карина кончилась, и он вспомнил, что где-то есть другой ребёнок, живой. И что его можно зайти попробовать, вдруг получится.
– Толь, – сказала я, – я тебе отвечу на оба вопроса. Сразу.
– Хорошо.
– Первое. Простить я тебя могу. Прощать людей – это моё дело, не твоё. Я тебя прощаю прямо сейчас, если тебе легче. Но простить и пустить обратно – это разные вещи. Ты обратно не зайдёшь никогда. Ни мужем, ни просто другом дома.
Он кивнул. Смотрел на свои колени.
– Второе. Видеться с сыном. – я сделала паузу. – Толь, у моего сына нет отца. У него есть дедушка, бабушка и мама. Он так живёт четыре года. И ему нормально. Если ты сейчас войдёшь в его жизнь – через три месяца ты из неё выйдешь. Как с Кариной. Как со мной. Потому что у тебя в голове всё решает мама и какое-то твоё удобство. А ребёнку с тобой будет больно.
– Я не уйду.
– Ты уйдёшь, Толя. Я тебя знаю четыре года жила. И ещё сейчас знаю.
– Дай мне шанс.
– Нет.
Я сказала это просто. Без надрыва. Как говорят «нет» официанту, который предлагает десерт.
Он посмотрел на меня. И я увидела, что у него глаза сейчас заблестят. Я отвернулась, потому что не хотела этого видеть.
– Пап! – крикнул Артём из песочницы. Я вздрогнула. – Пап, смотри!
Мы оба дёрнулись. Но он кричал не нам. Через площадку проходил мужик лет сорока – с другим мальчиком, сыном своим. Артём крикнул тому мальчику «пап» случайно, он часто путал. Мужик обернулся, улыбнулся, помахал.
Толя сидел рядом со мной и смотрел на Артёма. У него на ресницах была вода.
– Он не знает, что я есть, – сказал он.
– Он знает, что папа есть, – поправила я. – И что папа с нами не живёт. Остальное – по возрасту.
– Можно я хотя бы познакомлюсь. Просто как знакомый. Буду «дядя Толя».
Я смотрела на Артёма и думала. Правда думала. Минут пять. Толя сидел рядом и ждал, и я слышала, как у него дышится – коротко, как у собаки.
– Нет, – сказала я. – Не можно.
– Почему?
– Потому что «дядя Толя», который будет появляться раз в месяц, а потом исчезнет, это хуже, чем никакой. А настоящим отцом ты уже не станешь. Ты эту дорогу пробежал в другую сторону.
– Лид, я изменился.
– Тогда изменяйся дальше. Без нас.
Я встала. Позвала Артёма. Он прибежал, весь в песке, с лопаткой под мышкой.
– Мам, это кто?
– Это тот самый дядя, – сказала я спокойно, – который когда-то решил, что ты не его. И ушёл. Его зовут Анатолий. Он сейчас с нами прощается.
Я говорила это в основном Толе. Артём не понял половины слов. Но я хотела, чтобы Толя их услышал. И чтобы Артём их когда-нибудь вспомнил.
Толя сидел на скамейке и не вставал. Лицо у него было как у человека, которому только что сказали диагноз.
– Всего доброго, – сказала я. – Алименты платите, пожалуйста, как платили.
Я взяла Артёма за руку и пошла.
За спиной я слышала, как на скамейке кто-то шумно выдохнул. Как будто держал воздух полчаса.
***
До подъезда я дошла на автомате. Артём что-то щебетал – про голубя, про мальчика в песочнице, про лопатку, которую он хочет красную, а не синюю. Я кивала. Отвечала «да, сынок», «купим, сынок», «конечно».
В лифте я посмотрела в зеркало и увидела, что у меня трясутся губы. Белая прядь у виска стала больше – или мне так показалось. Артём держался за мою руку и смотрел на кнопки.
– Мам, а почему тот дядя плакал?
Значит, заметил.
– Ему грустно стало, – сказала я.
– Почему?
– Потому что он давно не видел кое-кого, кого любил. И теперь ему жалко.
– Ты его любила?
Я посмотрела на четырёхлетнего человечка, который говорил как маленький психолог из кино.
– Да, – сказала я. – Давно. Когда тебя ещё не было.
– А теперь?
– А теперь я люблю тебя.
Лифт доехал до седьмого этажа. Мы вышли. Я открыла дверь ключом, и Артём первым вбежал в квартиру – кричать «бабуля, мы пришли». Мама была у нас третий день, приехала помочь.
Я осталась в прихожей. Прислонилась лбом к двери. Дверь холодная. Глаза у меня были сухие. Плакать не хотелось. Хотелось спать.
– Лида? – мама выглянула из кухни. – Чай поставить?
– Поставь.
Я разулась. Прошла в комнату. Села на диван. На диване лежала книжка Артёма про трактор. Я взяла её и держала в руках.
– Лидусь, – мама принесла чай. – Ты бледная. Что случилось?
– Толю встретила.
Мама села рядом. Поставила чашку на стол.
– И?
– Просился обратно. Говорит, развёлся. Говорит, изменился.
– А ты?
– А я сказала «нет».
Мама помолчала. Потом погладила меня по голове – давно она этого не делала, с моих девяти лет.
– Правильно, дочь, – сказала она. – Или неправильно. Не знаю. Но честно.
Я кивнула.
Чай остывал. Артём в соседней комнате смеялся – бабушка, видимо, делала ему смешное лицо.
***
Прошло полгода.
Толя написал мне в «Ватсапе» за эти полгода четыре раза. Первый раз – через неделю после встречи. «Лида, я подумал, ты права. Прости». Я не ответила. Второй раз – через месяц. «Можно я буду переводить на Артёма больше?». Я ответила: «Переводите как суд назначил, больше не надо». Третий раз – на Новый год. «С праздником вас обоих». Не ответила. Четвёртый – на день рождения Артёма, в октябре. «Поздравь его от меня». Не ответила.
Алименты приходят пятого числа каждого месяца. Копейка в копейку.
Мама уехала обратно в Воронеж в мае. Сказала, на лето. Пока не вернулась – задерживается. Я думаю, она устала. Мама старая, ей семьдесят три, а я всё-таки взрослая девочка.
Артём пошёл в подготовительную группу. Рисует трактора, самолёты и маму. Меня всегда рисует с жёлтыми волосами, хотя у меня тёмные. И с белой полоской у виска – это он заметил. Я пошла седеть раньше времени. Ничего. Красить не буду.
Нина мне недавно написала: «Лид, ты слышала, Толя запил?». Я ответила: «Не слышала. И не хочу». Нина убрала тему.
От Валентины Петровны я ничего не слышала четыре с половиной года. И слава Богу.
Знаете, что самое смешное. Иногда ночью я просыпаюсь и думаю: а может, зря? Может, надо было разрешить ему видеться. Хотя бы раз в месяц. Артёму нужен отец. Мальчику нужен мужчина. Всё это я понимаю.
А потом встаю, иду в кухню попить воды. Прохожу мимо комнаты Артёма. Он спит, одна нога свесилась с кровати. Уши оттопыренные торчат из-под одеяла. Я накрываю его. И думаю: нет. Не зря.
Потому что если бы я его пустила – он бы зашёл и вышел. Ещё раз. И я снова сидела бы на краю кровати с вытащенной грелкой внутри. А Артём бы смотрел на закрытую дверь и спрашивал: «Мам, а папа вернётся?». И я не знала бы, что ответить.
Пусть уж лучше никак. Пусть алименты на карточку. Пусть «знакомый».
Так вот, девочки. Прожила я с этим своим «нет» полгода. Сплю нормально. Плачу редко. Сын здоров.
Но вопрос меня всё равно точит.
Перегнула я тогда на скамейке у песочницы? Или правильно сделала, что не пустила его обратно – ни мужем, ни «дядей Толей»? Имею ли я право решать за Артёма, будет у него отец или не будет? Или всё-таки мать одна может за ребёнка решить такое?
Напишите, пожалуйста. Я правда хочу знать, что думают другие женщины.