Ну что, мои дорогие, дождались? Михаил Олегович вернулся в профессию, и это событие раскололо сеть на два непримиримых лагеря. Одни плачут от счастья, другие — задаются неудобными вопросами о морали и праве на «второй шанс». Поговорим о том, почему наша творческая элита так активно поддерживает «своих» и готов ли зритель забыть всё, что было до этого перерыва, ради хорошей актерской игры?
Вечер. Театр. Софиты бьют в лицо, в зале духота и запах дорогого парфюма, смешанный с нервным ожиданием. В партере сидят те, кого мы привыкли видеть на экранах телевизоров: важные лица, режиссеры, актеры первого эшелона. Александр Адабашьян. Сергей Шакуров. Никита Высоцкий. Светлана Тома. Все они пришли не на премьеру в привычном понимании, а на событие. На закрытый показ, о котором заранее шептались в кулуарах.
На сцену выходит Он. Тот, про кого пять лет ходили только мрачные слухи. Тот, чье лицо обходили стороной продюсеры, а имя стало синонимом громкой катастрофы, разделившей жизнь на до и после. Михаил Ефремов.
Он играет в спектакле «Без свидетелей» в театре Никиты Михалкова «Мастерская 12». Играет так, что зал потом не отпускает его десять минут. Аплодисменты, цветы, крики «Браво!». Екатерина Стриженова, не скрывая эмоций, строчит в своем Telegram-канале: «Какая радость видеть на сцене большого русского артиста Михаила Ефремова!».
Стоп. Стоп-стоп-стоп.
Давайте на минуту остановим этот торжественный марш и подумаем: а чему, собственно, мы так радуемся? Я сейчас обращаюсь к вам, дорогие читатели, потому что эта ситуация разорвала общество ровно пополам, и равнодушных здесь просто не существует.
Включаем хронику. Я не буду напоминать страшные детали — алгоритмы Дзена суровы, да и не в них суть. Факт остается фактом: несколько лет назад жизнь человека разделилась на «до» и «после». Была ошибка. Страшная, роковая, непоправимая. Был суд. Были слезы, попытки оправдаться, адвокаты, колония в Белгородской области. Четыре с половиной года из семи с половиной. А потом — УДО. Потому что для одних закон резиновый, а для других — чугунный, и это ни для кого не секрет.
И вот он снова здесь. На сцене. И ему рукоплещут.
Я часто листаю комментарии под такими новостями, и меня каждый раз пробирает дрожь. Одна защитница пишет: «Какое счастье увидеть его опять на сцене! Он потрясающий Актер!». А вот ответ этому комментарию, набравший больше тысячи лайков: «Что интересно радостного? Странная публика...».
И это только цветочки. Ягодки начинаются, когда в дело вступает тяжелая артиллерия — люди, которые пытаются отделить мух от котлет и найти в этой истории хоть какую-то логику.
Никита Высоцкий, друг семьи, человек с весомым мнением в тусовке, заявил в интервью: «Он мой друг, я за него рад, что он спустя многие годы не потерял, он не хуже играет, чем раньше».
Улавливаете интонацию? «Не потерял». Как будто речь о ключах от квартиры, забытых в такси, или о зонтике в ресторане. Человек прошел через ад общественного порицания, через тюремные стены, через потерю всего, что у него было, — а главная гордость его окружения в том, что он «не хуже играет». Сама я сильно сомневаюсь, что смогла бы даже ложку ко рту поднести после всего пережитого, не то что выучить роль и выйти под софиты.
И тут же в комментариях начинается священная война.
Одни пишут: «Он отбыл наказание, чего вы к нему прицепились?». Другие шипят в ответ: «А если бы это был ваш родственник, вы бы так же пели?». Третьи, самые мудрые, пытаются усидеть на двух стульях: «Актер он, конечно, талантливый, но...». И это «но» висит в воздухе, как смог над городом, отравляя любую попытку объективного разговора.
Будем честны до конца. Театр — это место не только для искусства, но и для терапии. Для зрителей — в первую очередь. И тут Михалков, как опытный психотерапевт с многолетним стажем, подсунул публике тот самый случай, когда грань между сценой и жизнью стирается в пыль, и уже непонятно, где заканчивается персонаж и начинается реальный человек.
Спектакль называется «Без свидетелей». По пьесе Софьи Прокофьевой. Для тех, кто не в курсе, это история двух бывших супругов, встречающихся спустя годы и начинающих такой разговор, от которого стынет кровь. Они сдирают друг с друга маски, вытаскивают наружу скелеты из шкафов, выясняют, кто кого предал, кто кому должен, и кто на самом деле виноват в том, что жизнь обоих пошла под откос.
Теперь представьте, что эту роль играет Ефремов. А его партнерша — Анна Михалкова. Дочь режиссера. И когда герой Ефремова говорит о боли, о потерях, о прошлом, которое не отпускает, — каждый в зале понимает, что он не играет. Он живет этим. Каждое слово — автобиография. Каждый взгляд — взгляд человека, знающего, что такое дно, и сумевшего оттуда выбраться.
И публика это чувствует. Иначе чем объяснить тот факт, что билеты на спектакль смели за час? Официальная цена была вполне гуманной — от двух тысяч рублей. Но перекупщики, эти гиены театрального рынка, быстро сориентировались. Уже к вечеру того же дня цены взлетели до 20, 50, а некоторые особо наглые просили и все 90 тысяч рублей за место в партере.
Люди готовы платить такие деньги за искусство? Или за возможность увидеть воочию того, кто прошел через мясорубку? Поглазеть на живого, почти мифического персонажа, который выжил, вернулся и снова вышел на сцену, несмотря ни на что?
Театральный критик Марина Райкина, женщина с острым языком и безупречной репутацией, сказала жестко, но предельно точно: «Народ рвется из праздного любопытства. Им не интересен спектакль. Им интересно посмотреть на человека, который отсидел и вернулся. Сядет он в калошу или все будет классно?».
И это правда, как бы цинично она ни звучала. Мы живем в эпоху, когда чужое горе превращается в контент, а чужое падение — в билет на первую полосу. И здесь Ефремов, хотим мы того или нет, стал идеальным объектом для такого потребления. Он и жертва обстоятельств, и герой, и злодей в одном флаконе. Удобная упаковка для эмоций, которую раскупают с руками.
И вот тут в комментарии врываются защитники с главным козырем: «Не судите, да не судимы будете!», «Господь ему судья!», «Все мы не без греха!».
Ох уж это наше любимое «не судите». Удобная фраза, правда? Ее всегда достают из рукава, когда нужно оправдать симпатичного человека. Когда речь идет о чужом, неприятном персонаже, мы готовы его судить сто раз, не моргнув глазом. А когда о своем, любимом, выросшем на наших глазах, — сразу вспоминаем про всепрощение и христианские ценности.
Но есть нюанс. «Не судите» — не значит «не имейте своей позиции». Это не значит, что мы должны делать вид, будто ничего не случилось. Это значит, что мы не имеем права выносить окончательный приговор душе человека. Но оценивать поступки, иметь мнение и, простите, чувствовать брезгливость — наше святое право, данное нам с рождения.
И особенно бесят комментарии типа: «Он же понес наказание! Чего вы хотите? Чтобы он теперь в монастырь ушел и замаливал грехи до конца дней?».
А почему бы и нет, собственно? Почему, когда речь заходит о публичном человеке, ставшем причиной трагедии, самым страшным вариантом для его фанатов является именно вариант «уйти в тень»? Почему они считают, что человек имеет право сразу же после освобождения выходить на сцену, ловить аплодисменты и делать вид, что жизнь продолжается по-прежнему, будто ничего и не было? Жизнь продолжается, да. Но она не может быть прежней. Ни у кого. Ни у него, ни у тех, кто помнит.
В американской культуре есть понятие «cancel culture». Там можно лишиться карьеры за старый твит десятилетней давности. Можно вылететь из проекта за неполиткорректную шутку, случившуюся в студенческие годы. А у нас человека, совершившего реальное, а не виртуальное преступление, возвращают в обойму, как ни в чем не бывало. И это не потому, что мы такие добрые и всепрощающие. Это потому, что у нас свои правила игры. Свои — те, кто вхож в круг избранных, кто имеет связи и покровителей.
Посмотрите, кто пришел поддержать Ефремова на закрытом показе. Сплошь знакомые лица, цвет российской культуры, элита, так сказать. Это не просто зрители, это его круг, его тусовка, его «свои» до мозга костей. И для них он не преступник, а «бедный Миша», который «настрадался», «отмучился» и теперь заслужил право на второй шанс. И они будут аплодировать ему, пока остальная часть страны будет недоумевать и задавать неудобные вопросы.
Самое интересное в этой истории — даже не сам Ефремов, а то, как ловко театр и режиссер использовали его биографию для раскрутки спектакля. Согласитесь, гениальный ход! Если бы на сцену вышел просто Михаил Ефремов, актер, которого мы знали по сотне ролей, это был бы рядовой спектакль. Ну, чуть более звездный состав, чуть больше шумихи в прессе. Аншлага бы не было. А точнее, не было бы того ажиотажа, который мы наблюдаем сейчас.
Ефремов после всего пережитого. Это же бомба замедленного действия! Это ходячая драма, живой нерв, оголенный провод, по которому идет ток в 220 вольт. Зритель идет в театр не на пьесу Прокофьевой, он идет на исповедь человека. И театр это прекрасно понимает. Они не дураки, считать деньги они умеют отлично.
В одном из интервью сестра актера, Анастасия Ефремова, успокаивала публику: «Михаил всегда играет замечательно. Этому предшествовала серьезная подготовка». Какая подготовка? К репетициям, наверное. Хотя, зная биографию, подготовка была гораздо серьезнее, чем просто заучивание текста. Подготовка длилась четыре с половиной года и проходила в специфических условиях.
Кстати, о биографии. Давайте вспомним, каким мы его видели до всего этого. Вечно немного пьяный, невнятный, с трясущимися руками, с этим его знаменитым «елованским» говорком, который так любили пародисты. Он был таким родным, таким «нашим в доску», что ему прощали всё. Прощали странные выходки, прощали заплетающийся язык в интервью, прощали всё подряд, потому что «он же гений, а гениям можно всё».
А потом случилось то, что случилось, и выяснилось, что гениальность не освобождает от ответственности. Но для многих до сих пор не освобождает. Они до сих пор пишут в комментариях: «Талант не пропьешь!», «Он великий артист, а остальное не важно». Не важно? Серьезно? Совсем не важно?
Вот тут обычно защитники начинают нервно дышать и переводить стрелку: «А вы посмотрите на других! Вон сколько пьяных за рулем каждый день, и ничего, ездят!». Логика, достойная детского сада, честное слово. Если кто-то еще где-то делает плохо, то и этот пусть делает. Или если нельзя наказать всех, то не надо наказывать никого. Замечательная позиция, ведущая в никуда, но очень популярная в народе.
Я читаю комментарии под постами о возвращении Ефремова, и у меня иногда возникает стойкое ощущение, что я попала в параллельную реальность. Там живут люди, которые пишут: «Ну случилось горе! Он же понес наказание! Ну а как актер просто он великолепный!!! Моя молодость! Фильм Дубровский!!! Как он мне нравился!! Его голос!!!». Дама поставила три восклицательных знака, представляете? Ей искренне кажется, что ее ностальгия по фильму тридцатилетней давности отменяет всё, что случилось потом. И таких комментариев — сотни. Тысячи. Они заполняют всё пространство.
А есть другие. Те, кто пишет коротко и ясно: «Он для меня больше не актёр». И это, наверное, самая страшная оценка для человека его профессии. Быть актером — значит быть для зрителя. Если зритель отворачивается, если он не может отделить роль от личности, если образ на сцене перечеркивается реальностью, — это конец карьеры. Даже если зал полон. Даже если есть овации. Потому что эти овации — не за роль. Они за другое. За преодоление. За возвращение. За скандал. За что угодно, но не за искусство.
Никита Михалков, давший Ефремову эту возможность, — человек умный и тонкий, тут не поспоришь. Он прекрасно понимает, что делает. Он берет на себя роль не только режиссера, но и покровителя, мецената, спасителя. В глазах одних это возвышает его. В глазах других — опускает до уровня циника, использующего чужую трагедию в своих целях. Но Михалкову не привыкать. Он всегда умел работать с острыми темами и извлекать выгоду из самых спорных ситуаций.
Спектакль «Без свидетелей» в его трактовке — не ремейк его же фильма 1983 года с гениальным Ульяновым. Это совершенно другая история, другой разговор. И, как точно заметил кинокритик Давид Шнейдеров: «Михалков не конкурирует сам с собой. Кино и театр — разные вещи. Сравнивать будут, но Никита Сергеевич к этому готов». Ефремов не будет копировать Ульянова. У него своя боль, своя правда, своя органика. И это, возможно, страшнее и интереснее любой классической игры, потому что замешано на реальных событиях.
И вот мы подходим к самому главному вопросу. Вопросу, который я хочу задать вам, мои дорогие читатели.
Имеет ли человек право на второй шанс?
Имеет. Безусловно, имеет. Если бы не было права на второй шанс, половина человечества сидела бы в тюрьмах, а вторая половина их охраняла. Но одно дело — второй шанс в жизни. Тихая работа, семья, помощь другим, волонтерство, в конце концов. И совсем другое — второй шанс на сцене, под софитами, при полном параде, когда на тебя смотрят тысячи глаз.
Потому что сцена — это не просто работа. Это нарциссизм в чистом виде, это публичность, это желание нравиться, получать любовь зала, купаться в лучах славы. И вот тут возникает диссонанс. Можно ли принимать любовь зала, если ты понимаешь, что часть этого зала смотрит на тебя и вспоминает? Вспоминает кадры хроники, слова приговора, лица?
Ефремов, судя по всему, может. Или делает вид, что может. Или ему просто всё равно. Потому что театр — наркотик, и если ты подсел на эту иглу однажды, ты будешь играть до последнего, даже если зал наполовину состоит из ненавидящих тебя людей. А наполовину — из зевак, пришедших поглазеть.
Это и есть главная трагедия нашей культуры. Она всегда была немножко «над», немножко «вне», немножко «по ту сторону добра и зла». Творец может быть мерзавцем, подлецом, кем угодно — но если он талантлив, ему всё прощается. Ему рукоплескали при Сталине, рукоплескали при Брежневе, рукоплещут и сейчас. Потому что искусство — это фетиш, это идол, которому приносят в жертву мораль, принципы и простые человеческие чувства.
Вот и сейчас принесли. Ефремов вернулся. Он снова на сцене. Он играет. Ему хлопают.
А где-то далеко, в обычной квартире, обычные люди смотрят телевизор и видят его лицо. И у них внутри всё переворачивается. Потому что для них он навсегда останется тем, кто перечеркнул их жизнь. И никакие овации, никакие восторженные посты Стриженовой, никакие дружеские объятия Высоцкого этого не изменят. Никогда.
Что же мы имеем в сухом остатке? Блестящую, циничную, хорошо срежиссированную историю возвращения. Театр, умеющий делать деньги на чем угодно, даже на человеческой боли. Актера, который, несмотря ни на что, сохранил профессионализм и, судя по отзывам, действительно играет мощно. И общество, расколотое на два непримиримых лагеря: тех, кто готов прощать всё за талант, и тех, кто не готов прощать ничего.
Где здесь правда? А правды нет. Есть только сцена. И зрительный зал. И каждый в этом зале сам решает, аплодировать ему или молча выйти и никогда не возвращаться.
Я, например, пока не решила. А вы?
Больше подробностей в моем Telegram-канале Обсудим звезд с Малиновской. Заглядывайте!
Если не читали: