Все главы здесь
Глава 27
Следующий день был понедельник, и утро началось с суеты, какая бывает только в больших делах.
Женя еще в субботу отпросилась с работы, когда Морозов сказал, что в понедельник надо в опеку. Документы готовы.
Все воскресенье она была как на иголках: думала о том — как все пройдет. Сразу ли отдадут документы, или будут задавать какие-то вопросы. Морозов сказал, что временная опека — это дело довольно-таки простое, а вот удочерение… Тогда придется попотеть.
В ночь с воскресенья на понедельник Женя и Варя почти не спали. Долго сидели на кухне, разговаривали. Василий несколько раз шикал на них:
— Ну чего вы? Спать давайте.
Но мать и дочь махали на него руками и хором шептали:
— Сейчас. Иди спи.
Утром в понедельник Женя встала чуть свет — приготовила завтрак, навертела бутербродов — взять с собой. «Мало ли что? Сколько там торчать придется. Знаю я этих бюрократов».
Она долго выбирала между голубым трикотажным костюмом и белым платьем. Что надеть? Никак не могла решиться. Иришке было отглажено сиреневое платьице, а Василию серая рубашка с двумя накладными карманами.
Как только Василий проснулся, Женя отправила его в сельпо:
— Сахар кончился, и Иришке что-нибудь купи. Шоколадку.
Муж кивнул и, ни слова не говоря, вышел за порог. По пути он зашел в сельсовет и позвонил начальству, взял отгул на сегодня.
Бабка Романовна, техничка сельсовета, тут же поинтересовалась:
— А пошто выходной берешь?
— Надо, Романовна, надо, — коротко бросил Василий, протянул бабке пряник из кулька и быстрым шагом направился домой.
Все уже встали и сидели за столом, включая Николая. Василий протянул ему руку для приветствия.
— Вася, давай. Каша стынет. Принес сахар?
Вася поставил бумажный пакет на стол. Иришке подал шоколадку «Аленка». Девчушка завизжала от восторга и чмокнула Васю в щеку:
— Ой, колешься.
— Вась, ну ты чего, не брился, что ли?
Василий сел за стол со словами:
— Поем и побреюсь.
За столом было тягостное молчание. В груди у Вари разливалось тепло и одновременно откуда ни возьмись проникал в живот холод.
Она гнала от себя тревогу, тем более бабушка заверила, что все пройдет хорошо.
Ровно в восемь тридцать вышли из дома.
Ира шепотом спросила у Вари:
— Мы сегодня станем настоящей семьей?
Варвара улыбнулась:
— Уже стали, зайка. Бумаги — это просто формальность. А ты разве не чувствуешь, что мы семья? — спохватилась Варя.
Девочка кивнула:
— Чувствую, еще как.
… В городе медленно, нерешительно подошли к зданию опеки — Морозов записал адрес на бумажке.
— Сюда вроде? — пробормотала Варя, глядя на клочок бумаги.
— Белоусова, 6. Вроде оно.
Здание выглядело угрюмым и старым, стены местами потрескались, а с фасада осыпалась облупившаяся штукатурка.
Володя написал и какой кабинет искать, но само здание внушало тревогу — как будто его стены видели не одну человеческую беду, а не радость. Для Горловых опека над Иришкой была радость. Но ведь у людей были всякие обстоятельства.
В вестибюле пахло пылью и канцелярскими товарами. На посту у входа сидела вахтер — старенькая бабулька в черном халате, платке и с суровым взглядом. И вдруг, совсем неожиданно для посетителей, ее голос прозвучал очень по-доброму:
— Куда вам?
Варя невольно расслабилась и улыбнулся. Коля слегка подался вперед:
— Да нам в тринадцатый кабинет.
Старуха прищурилась, потом медленно покачала головой, тяжело, со знанием дела.
— А-а… к Мезенцевой, значит.
Она вздохнула, поджала губы и добавила уже почти сочувственно:
— Ой, не завидую я вам.
Слова повисли в воздухе, и стало вдруг особенно тихо, как бывает перед чем-то неприятным, но неизбежным. Варя уловила это и поняла: легко сегодня не будет.
— Так и ушла ж она.
— Как ушла?
— А так! Собрала у кабинета кучу людей, и сквозанула. Она всегда с утра в магазин бегает, а потом жрет весь день. Ну вы идите. Там уж люди дожидаются. Вы третьи или четвертые будете.
Делать нечего — поднялись по узкой обшарпанной лестнице на второй этаж — туда, куда узловатым пальцем указала вахтерша. Ступени скрипели, краска на перилах облупилась. Все производило впечатление многолетней запущенности.
На втором этаже, в коридоре, вдоль стены стояли ветхие стулья с протертыми сиденьями, и на них сидели люди — тихо, неподвижно, словно каждый боялся лишним движением напомнить о себе.
У самого окна примостилась сухонькая бабулька со смешным старомодным радикюлем на коленях, губы у нее шевелились, будто она что-то шептала — то ли молитву, то ли просьбу.
Чуть дальше сидели мужчина с женщиной, напряженные, плечо к плечу, но каждый будто сам по себе. Женщина теребила ремешок сумки, мужчина смотрел в пол, упрямо и мрачно.
У стены стоял парень — молодой совсем, высокий, неловкий. Он то садился, то снова вставал, не находя себе места, и все поглядывал на дверь тринадцатого кабинета, словно ждал оттуда не решения, а приговора.
Варя невольно замедлила шаг. Здесь ждали не просто своей очереди — здесь ждали судьбу.
Из-за поворота, словно выплывая, появилась женщина — полная, с чуть сероватым лицом. Она шла медленно, тяжело переставляя пухлые ноги, все время отдуваясь, будто только что взобралась не на второй, а на девятый этаж. Каждый шаг давался ей с усилием, и при этом в лице было что-то начальственное, привычно недовольное всем и всеми.
Люди на стульях разом напряглись. Бабулька выпрямилась и встала:
— Можно?
Женщина — это была Мезенцева, — посмотрела на нее презрительно:
— Вы что ж, не видите? Только пришла! Дайте хоть отдышаться.
Она окинула всех остальных коротким, оценивающим взглядом — без интереса, будто пересчитывала мешки с картошкой, — и лениво махнула рукой:
— Посидите… вызову.
Зашла в кабинет, громко хлопнув дверью.
Секунды тянулись вязко. Все молчали. И вдруг старушка не выдержала. Она подалась вперед, уцепилась костлявыми пальцами за край сумки, будто за спасательный круг, и заговорила — сначала тихо, потом все громче и быстрее, сбивчиво, с надрывом:
— У меня внучка… шешнадцать ей уже… сыновняя, он-то сам давно помер, царствие небесное, а они со мной всегда, — голос дрогнул, сорвался. — Мать ее, невестка померла вот недавно, молодая была, да сердце… А они мне говорят — интернат. В интернат, говорят, положено.
Старушка часто закивала, будто сама себя уговаривала:
— Да куды ж ее в интернат, люди добрые… почему, коль я есть? Она ж не маленькая, все понимает. Домашняя, хорошая девка! Мне по дому помогает, учится, не балованная. Я ж живая еще, силы есть. Почему у меня нельзя? Почему не со мной?..
Она оглянулась на сидящих, словно искала поддержки, и глаза у нее были мокрые, растерянные, совсем детские.
— Я ж не чужая ей… родная я. Сыновняя она дочка. Только помер он… Ну скажите, разве ж это по-людски?..
В коридоре снова стало тихо. Только Василий тяжело вздохнул, и Иришка придвинулась ближе к Жене, крепче сжав ее руку.
Татьяна Алимова