Осень 1926 года, Горный Алтай, урочище Кара-Коба (Черная пещера)
В середине 1920-х годов советская власть добивала последние очаги сопротивления в отдаленных уголках страны. Горный Алтай, с его труднодоступными долинами и вековыми традициями шаманизма, оставался одним из таких мест. Местные алтайцы, хоть и приняли формально советскую власть, в глубине души продолжали верить своим камням, духам и шаманам. Для Москвы это было неприемлемо — религия должна быть заменена наукой, а суеверия — выкорчеваны под корень.
В начале 1926 года в Горный Алтай прибыл отряд ОГПУ под командованием Степана Опарышева. Это был молодой, но уже зарекомендовавший себя чекист, безжалостный к врагам революции и абсолютно лишенный страха и сомнений. Опарышев родился в семье крестьянина-бедняка, воевал в Гражданскую, участвовал в подавлении крестьянских восстаний и теперь с энтузиазмом взялся за наведение порядка в алтайских горах. Его задачей была «ликвидация кулачества и контрреволюционного элемента» — под это определение попадали зажиточные алтайцы, бывшие царские чиновники, скрывающиеся белые офицеры и, конечно, шаманы, которых официальная пропаганда называла «мракобесами» и «агентами империализма».
Особое внимание Опарышева привлек шаман по имени Утоев. Это был не просто местный знахарь — Утоев пользовался огромным авторитетом среди алтайцев, к нему приезжали за советом из дальних улусов, и поговаривали, что он обладает необычайной силой: может разговаривать с духами гор, предсказывать будущее и насылать порчу. Опарышев, человек советской закалки, презирал эти «суеверия» и считал Утоева не более чем хитрым мошенником, который мешает советизации края.
В сентябре 1926 года Опарышев получил информацию, что в урочище Кара-Коба, в труднодоступной пещере, шаман Утоев проводит тайный обряд с участием нескольких десятков алтайцев. Для чекиста это был идеальный момент — поймать «контрреволюционера» с поличным, устроить показательный процесс и раз и навсегда покончить с шаманством в этом районе.
Отряд из десяти человек выдвинулся к пещере. Шли всю ночь, и к рассвету вышли к Черной пещере — зияющему провалу в скале, из которого даже днем тянуло холодом и сыростью. У входа горели костры, сидели люди в национальных одеждах, и в глубине слышался ритмичный бой бубна. Опарышев приказал окружить пещеру и брать всех.
Что произошло дальше, в официальных рапортах не зафиксировано. По рассказам местных жителей, передаваемым из уст в уста, когда чекисты ворвались внутрь, шаман Утоев стоял у подземного озера и смотрел прямо на вошедших, будто ждал их. Он не сопротивлялся, не пытался бежать. Только посмотрел Опарышеву в глаза и заговорил на ломаном русском: «Ты пришел меня убить, русский. Убивай. Но знай: я уйду, а ты останешься. И те, кто со мной, уйдут со мной. А ты будешь жить и помнить. Каждую ночь. Каждую минуту. Пока не придет твой час».
Опарышев усмехнулся и выстрелил. Утоев упал в озеро. Его тело — или то, что осталось от него — исчезло в черной воде. Вместе с шаманом ушли в воду и те, кто был с ним — то ли утонули сами, то ли их утопили, история умалчивает. Опарышев приказал завалить вход в пещеру, чтобы «место это проклятое больше не смущало умы», и вернулся в улус с докладом о ликвидации опасного контрреволюционного элемента.
Прошло несколько дней. Опарышев чувствовал себя прекрасно — задание выполнено, местные притихли, начальство довольно. Но на седьмой день после расстрела случилось нечто, что заставило его впервые в жизни испытать страх.
Ночью он проснулся от удушья. Кто-то сидел у него на груди — невидимый, но тяжелый, как камень. Опарышев не мог пошевелиться, не мог крикнуть. В комнате было темно, но в углу он различал смутный силуэт — человек в рваной одежде, с длинными седыми волосами. Шаман. Утоев смотрел на него черными, бездонными глазами и улыбался. А потом исчез.
Опарышев списал это на кошмар — переутомление, нервы, тяжелая работа. Но на следующую ночь все повторилось. И на следующую. Каждую ночь, ровно в два часа, шаман приходил к нему, садился на грудь и смотрел в глаза. Иногда шевелил губами, но слов не было слышно. Только тихий, шелестящий шепот, похожий на ветер в листве.
Через месяц Опарышев осунулся, почернел, перестал спать. Он пытался пить — не помогало. Пытался уехать в другой район — шаман приходил и там. Местные алтайцы, узнав о его беде, шарахались в стороны и шептали: «Проклятие Утоева. Теперь ему не жить. И всем, кто с ним, не жить».
В отчаянии Опарышев написал рапорт начальству с просьбой перевести его куда угодно, хоть на Чукотку, лишь бы подальше от Алтая. Рапорт удовлетворили — его отправили в Пятигорск, где в то время нарастало напряжение вокруг Второ-Афонского монастыря. Опарышев уехал с легким сердцем, надеясь, что смена места и новые дела помогут забыть кошмар.
Не помогли.
В Пятигорске Опарышев продолжал видеть шамана каждую ночь. Он уже привык к этому, научился не кричать, не просыпаться в холодном поту. Просто лежал и смотрел в черные глаза, пока те не таяли с рассветом. Местные коллеги косились на него — осунувшийся, молчаливый, вечно с красными глазами, он производил жуткое впечатление.
В 1927 году Опарышеву поручили новое дело — изъятие церковных ценностей и ликвидацию «контрреволюционной деятельности» монахов во Второ-Афонском монастыре на горе Бештау. Он взялся за него с обычным рвением — допросы, обыски, поиски спрятанных сокровищ. Но в ночь после того, как он впервые спустился в подземелья монастыря, шаман пришел к нему не один. Рядом стояла женщина — молодая, в старинном платье, с длинными волосами. Опарышев узнал ее — это была Вера, его жена, оставшаяся в Майме, в алтайской деревне, где он начинал свою службу.
Наутро пришла телеграмма: Вера умерла. Не от болезни, не от несчастного случая — ее нашли в постели с открытыми глазами и разинутым ртом, полным коричневых червей. Точно так же, как умирали те двое, что были с ним у Черной пещеры.
Опарышев сошел с ума в тот же день. Его нашли в кабинете, скорчившегося в углу, с наганом в руке, но без единого патрона. Он бормотал одно и то же: «Они идут. Все идут. И шаман, и Вера, и те, в пещере. Они заберут меня. Как забрали Веру. Как забрали тех. Я проклят. Мы все прокляты».
Его отправили в психиатрическую лечебницу, где он прожил еще три года, ни разу не вымолвив ни слова. Просто лежал на койке, глядя в потолок, и только иногда, по ночам, тихо шевелил губами — будто разговаривал с кем-то невидимым. Умер в 1930-м. Причина смерти — остановка сердца. Но санитары, обнаружившие тело, клялись, что из открытого рта покойника торчали крошечные коричневые черви.
А что стало с остальными участниками той экспедиции? Двое красноармейцев, бывших с Опарышевым в пещере, погибли в течение года — один утонул в озере, второй замерз насмерть в собственном доме летом, при температуре под тридцать градусов. Еще один пропал без вести в горах — пошли искать и не нашли. Только коня его нашли, стоящего на краю обрыва и глядящего в пустоту.
Местные алтайцы до сих пор помнят эту историю. Говорят, что проклятие Утоева не снято до сих пор, и тот, кто потревожит покой Черной пещеры, заплатит страшную цену. А в тихие безлунные ночи, говорят, из-под завала у входа в пещеру доносится тихий, ритмичный бой бубна. Это шаман Утоев все еще стережет свой народ и свою землю от тех, кто приходит с оружием и без уважения к древним обычаям. И не будет ему покоя, пока не придет тот, кто сможет снять проклятие. Но такой вряд ли найдется.
Эта история — не просто легенда. В архивах сохранились упоминания об инциденте в урочище Кара-Коба в 1926 году, и имя Степана Опарышева действительно фигурирует в документах ОГПУ по Северному Кавказу конца 1920-х годов . Исследователи, изучавшие фольклор и аномальные явления в советское время, отмечают, что многие дела о паранормальных происшествиях были засекречены и только сейчас начинают понемногу всплывать в открытых источниках .
Академическая наука, конечно, относится к таким историям скептически, списывая их на совпадения и психологические факторы. Но алтайцы знают: есть вещи, которые не объяснишь наукой. И шаман Утоев, ушедший в Черное озеро, до сих пор смотрит оттуда на тех, кто осмеливается приблизиться к его земле. И смотрит он черными, бездонными глазами, в которых отражается вечность.