На своем дачном участке под Ленинградом Игорь Дмитриев не просто ухаживал за растениями, он входил в образ настоящего дачника. Специально подобранная шляпа, куртка и начищенные сапоги — всё выглядело так, словно он готовился к съемкам. В таком виде он с важным видом прогуливался по владениям, поливая грядки, хотя в садоводстве был совершенно несведущ. Однажды актёр примчался к своему лучшему другу и соседу Олегу Белову с горящими глазами: он обнаружил на местной свалке невероятной красоты растение и решил немедленно пересадить его в свой палисадник.
«Ты только посмотри, какой интересный цветок!»
— восхищался Дмитриев.
Белов, взглянув на находку, схватился за голову. В руках «князя советского экрана» оказался гигантский борщевик — ядовитый сорняк, с которым безуспешно боролись все окрестные хозяйства. И подобное происходило с Дмитриевым постоянно. Когда в 1967 году он впервые появился в буфете «Ленфильма», коллеги, жующие котлеты, замерли. Посреди советского общепита стоял человек, словно сошедший с дореволюционной фотографии: безупречный костюм, прямая спина, отменные манеры.
Аристократ с хулиганской душой
Ирония судьбы заключалась в том, что этот рафинированный аристократ, потомок фрейлины Анны Шерер, на самом деле был главным хулиганом актёрского цеха, способным на такие розыгрыши, от которых у директоров киностудий дёргался глаз. В огромной ленинградской квартире, ставшей к концу тридцатых годов коммунальной, у семьи Дмитриевых оставалось несколько комнат. У входа в каждую из них стоял небольшой чемодан. Внутри лежал набор предметов первой необходимости: шерстяные носки, сменное бельё, зубная щётка. Эти чемоданы были нужны на тот случай, если кого-то «возьмут».
Впрочем, в тридцать седьмом году в их доме старались не произносить страшного слова «арестовали». Говорили более мягко: «взяли». Взяли соседей из шестнадцатой квартиры, взяли кого-то со второго этажа. Игорь рос без отца — тот ушёл из семьи, когда сыну едва исполнился год. Его заменил отчим, инженер-геолог Николай Михайлович, работавший в тресте «Алтайредмет» на добыче стратегически важных металлов. Но однажды «взяли» и его. Он сгинул в лагерях и домой больше не вернулся. Вскоре «взяли» и маму Игоря, балерину мюзик-холла Елену Таубер. К счастью, её заключение продлилось всего несколько месяцев, и она вернулась к сыну.
Воспитанием мальчика в основном занимались бабушки и дедушки. Один из дедов, бывший царский офицер-кавалерист, ещё до войны успел преподать внуку главные уроки — не столько этикета, сколько человеческого достоинства. Зимой, выходя на прогулку, дед в своей богатой шубе неизменно останавливался у ворот, чтобы поздороваться за руку с дворником-татарином Ибрагимом и расспросить о здоровье его жены и детей. «Если видишь как человек трудится на благо нашего общества — будь добр его поприветствовать, а ещё лучше — поблагодарить» — говорил мудрый дед внуку.
Когда бабушка пыталась похвалить кого-то из знакомых, называя его «порядочным человеком», дед морщился: «Таня, почему ты возводишь порядочность в достоинство? Это элементарное качество, за него не хвалят». Этот же дед водил маленького Игоря на Петроградскую сторону, на кладбище царских лошадей. Старик с гордостью показывал внуку огромные гранитные плиты с надписями вроде «Жеребец двора Его Величества». Позже это место сравняли с землёй — советские власти сочли неуместным, что царь хоронил своих коней с почестями, которых были лишены миллионы людей, сброшенных в общие могилы.
В анкетах Игорь Дмитриев долгое время писал «из крепостных», но позже, когда времена изменились, с удовольствием указывал: «из дворян». Семейная легенда гласила, что его прапрабабушкой была та самая Анна Павловна Шерер, с описания салона которой начинается «Война и мир» Льва Толстого. Сын Шерер якобы согрешил с дворовой девушкой, и юношу, по условиям того времени, забрали в дворянский дом. В итоге в жилах Дмитриева смешался густой коктейль из англосаксонской, русской и еврейской крови.
Путь к сцене через авантюру
Война забросила семью Дмитриевых в эвакуацию в Пермскую область. Там Игорь увлёкся театром настолько, что школу так и не закончил. Это могло поставить крест на поступлении в вуз, если бы не природная изворотливость, которая позже прославит его как мастера розыгрышей. Узнав, что в местном авиационном институте случился пожар, уничтоживший весь архив, юный Дмитриев явился туда и безапелляционно потребовал выдать дубликат своего якобы сгоревшего аттестата. Ему поверили и выписали бумагу.
С этим «липовым» документом, но с абсолютно настоящим талантом он отправился в Москву и поступил в Школу-студию МХАТ. Москва послевоенных лет встретила юного авантюриста с липовым аттестатом голодом и холодом, но Игорь забывал о всех проблемах, когда находился в стенах Школы-студии МХАТ. Это был олимп, где по коридорам ходили живые легенды. Занятия вели «великие старики»: Качалов, Таиров, Ольга Книппер-Чехова. Студенты смотрели на них как на божеств, ловили каждое слово, а по вечерам бежали в театр.
Денег на билеты не было, поэтому они тайком пробирались на бельэтаж, расстилали на ступеньках газеты и книжки и смотрели спектакли оттуда, впитывая магию сцены. Именно в аудиториях МХАТа Дмитриев получил два урока, которые определили его характер на всю жизнь. Великий мхатовец Иван Москвин однажды сказал ему: «Настоящий артист должен до конца дней оставаться шалопаем». Эту заповедь Игорь Борисович чтил свято, сохраняя в глазах хулиганский блеск даже в глубокой старости.
Второй урок был куда жёстче. Преподаватель Иван Кудрявцев, глядя на молодого студента, пророчески заметил: «Ты будешь актёром, Игорь. У тебя есть данные — внешние, голосовые, интеллектуальные. Но это случится только если ты воспитаешь в себе невосприимчивость к ударам судьбы, как боксёр на ринге». Кудрявцев объяснял: если боксёр будет реагировать на каждый удар так же, как обычный человек, которому дали по физиономии на улице, он проиграет бой. Вот, мол, и актёр должен держать удар. Дмитриев слушал, кивал, но ещё не знал, как скоро ему придётся применить этот навык.
Театральный изгнанник и кинозвезда
После учёбы Игорь Дмитриев вернулся в родной Ленинград и поступил в Театр имени Комиссаржевской. Там быстро поняли: перед ними — готовое амплуа. Благородные рыцари, великие князья, соблазнители, иностранцы — пожалуйста. А вот роли партийных вождей ему не давали — порода подводила, слишком уж аристократичное лицо. Он прослужил в этом театре семнадцать лет верой и правдой. Казалось, так будет всегда. Но в один день его жизнь перевернулась из-за нелепости.
Дмитриев позволил себе неслыханную вольность — полетел к друзьям в Италию. Дирекция требовала, чтобы он вернулся загодя, до открытия сезона. А Игорь, наслаждаясь прогулками по Европе, прилетел день в день, практически к началу спектакля. Спектакль не был сорван, но простить такое поведение руководство не могло — раз сказали приехать раньше, значит, должен был приехать раньше. Зарвавшийся худрук уволил артиста с формулировкой: «Вы — неблагонадёжный артист».
Это был тот самый нокдаун, о котором предупреждал учитель Кудрявцев. Театр был для Дмитриева всем — домом, любовью, смыслом жизни. Оказавшись на улице, он впал в депрессию, не знал, что делать и куда идти. Спасение пришло неожиданно: директор «Ленфильма» Илья Киселев, узнав о его беде, сказал: «Давай к нам в штат!». Так театральный изгнанник стал звездой киностудии, и началась совсем другая глава его биографии — полная запоминающихся ролей и бесконечных киноэкспедиций.
Мастер перевоплощений и розыгрышей
В кино Игорь Дмитриев ворвался с той же одержимостью, с какой раньше служил театру. Для него не существовало проходных эпизодов. Если уж играть, то так, чтобы сам режиссёр аплодировал. Когда Ян Фрид утвердил его на роль великого князя в картине «Прощание с Петербургом», в сценарии была сцена игры на виолончели. Обычно актёры в таких случаях просто водят смычком по воздуху, а звук накладывается при монтаже.