Осень 1927 года, Пятигорск, гора Бештау, Второ-Афонский Успенский монастырь
Гора Бештау, возвышающаяся над Пятигорском пятью своими вершинами, всегда считалась местом особенным. Ещё древние греки, основавшие здесь колонии, почитали эту гору священной. Кабардинцы и балкарцы слагали о ней легенды, а русские переселенцы в XIX веке с удивлением обнаружили, что на вершине горы, среди векового леса, словно сама собой возникла монашеская обитель. Второ-Афонский монастырь был основан в 1904 году монахами, пришедшими сюда с далёкого Афона. Они выбрали это место не случайно — говорили, что здесь, на высоте почти в тысячу метров, сама земля источает благодать, а воздух становится таким густым, что кажется, будто время течёт иначе.
К 1927 году от монастырского величия остались лишь воспоминания. Большевики, объявившие войну религии, уже несколько лет методично уничтожали церкви по всей стране. Второ-Афонский монастырь, стоявший вдали от крупных городов, пока ещё держался, но участь его была предрешена. По окрестным сёлам ползли слухи, что монахи прячут в подземельях горы несметные сокровища — золото, серебро, драгоценную утварь, которые доверили им на хранение богатые купцы и банкиры, бежавшие от революции или уже расстрелянные .
В Пятигорске, в уездном отделе ОГПУ, этими слухами заинтересовались всерьёз. Дело поручили Степану Опарышеву, молодому, но уже зарекомендовавшему себя чекисту, не знающему жалости к врагам народа и не ведающему сомнений. Тому самому Опарышеву, который годом раньше, в Горном Алтае, прославился жестокими расправами над шаманами и был проклят умирающим стариком-шаманом Утоевым — проклятием, которое, как шептались, уже начало сбываться .
Опарышев прибыл к монастырю холодным октябрьским утром. С ним был отряд красноармейцев и группа активистов из местной комсомольской ячейки. Монахов выгнали из келий, построили на площади перед собором. Их было около сорока — старики и молодые, измождённые многодневными постами и непрестанной молитвой. Настоятель, отец Никодим, высокий седой старец с глазами, полными неземного спокойствия, вышел вперёд и тихо сказал: «Что вы делаете, люди? Здесь святое место. Здесь веками молились. Не трогайте, ради Христа».
Опарышев усмехнулся, достал наган и, не целясь, выстрелил в стоящую рядом икону. Пуля пробила лик Богородицы, оставив чёрную дыру. «Бога вашего нет, — сказал он. — А золото есть. Где прячете, старик?»
Отец Никодим молчал долго, потом перекрестился и ответил: «Золото не наше. Оно людское, горемычное. Мы его не прятали, мы его хранили. Для тех, кто выживет. А вам его не найти. Потому что не вам оно предназначено. Идите с миром, пока не поздно».
Опарышев приказал начать обыск. Красноармейцы перевернули всё вверх дном — кельи, трапезную, подвалы, даже алтарь собора. Золота не было. Только старая церковная утварь, медные подсвечники, да несколько икон в серебряных окладах — ценного мало. Разъярённый Опарышев лично допрашивал монахов, пытая их холодом и голодом, но они молчали, и в глазах их была не ненависть, а жалость. Жалость к нему, Степану Опарышеву, который уже нёс на себе чужое проклятие, сам того не ведая.
На исходе третьего дня один из молодых послушников, не выдержав издевательств, указал на старый колодец в глубине монастырского двора. Там, под водой, был тайный ход, ведущий в подземелье под горой. Опарышев приказал откачать воду. Работали всю ночь при свете факелов, и к утру открылся узкий лаз, уходящий в темноту.
Опарышев взял с собой трёх красноармейцев и спустился в подземелье. Ход вился среди скальной породы, уходя всё глубже под гору. Воздух был сырой и тяжёлый, факелы трещали и коптили. Через полчаса они вышли в огромную пещеру. Посреди неё, на естественном каменном возвышении, стояли они. Двенадцать дубовых сундуков, окованных железом. Рядом — груда старинных книг в кожаных переплётах, какие-то свитки, иконы в драгоценных окладах. Опарышев подошёл к ближайшему сундуку, сбил замок прикладом — и ахнул. Внутри, тускло мерцая в свете факелов, лежали золотые монеты, слитки, церковные чаши, усыпанные самоцветами.
Он обернулся к красноармейцам, хотел что-то сказать — и замер. В дальнем углу пещеры, у стены, стоял человек. Старик в чёрной монашеской рясе, с длинной седой бородой и странными, совершенно чёрными глазами — без белков, без зрачков, просто чернота, как провалы в никуда. Он не двигался, но Опарышев явственно слышал голос, звучавший прямо в голове: «Это не ваше. Не берите. Уходите. Здесь место силы, а не место наживы».
Красноармейцы тоже увидели старика. Один из них, молодой парень из тамбовских крестьян, вскрикнул и выронил факел. Огонь на мгновение погас, а когда вспыхнул снова, старика уже не было. Только на стене, там, где он стоял, проступила тень — человеческий силуэт с вытянутыми, как у птицы, руками и ногами.
Они выбрались из подземелья на рассвете, таща с собой два сундука. Остальные решили оставить до следующего раза — не хватило людей и времени. Опарышев приказал завалить вход камнями и выставить охрану.
Через два дня в Пятигорск пришло известие, от которого у Опарышева кровь застыла в жилах. В его собственном доме, в Майме, где оставалась молодая жена Вера, случилось несчастье. Вера умерла. Не от болезни, не от несчастного случая — её нашли в постели с открытыми глазами и разинутым ртом, полным коричневых червей. Точно так же, как умерли те двое в Алтае, проклятые шаманом Утоевым . Опарышев рванул назад, в Майму, но застал только похороны. Гроб уже заколотили, хоронили наспех, без отпевания — попов в тех краях не осталось.
Он вернулся в Пятигорск через неделю, почерневший, осунувшийся, с безумным блеском в глазах. Первым делом бросился к пещере. Сундуки стояли на месте. Все двенадцать. Никто их не тронул. Но на стене, там, где тогда видели старика, теперь проступила новая тень. Женская, с длинными волосами, в старинном платье. И Опарышев узнал её. Это была Вера. Его Вера.
Он приказал вынести все сундуки до единого. Красноармейцы работали сутки, таская тяжеленные ящики на поверхность. Когда вынесли последний, Опарышев, оставшись один в пещере, достал наган и выстрелил в ту стену, в тень. Пуля ушла в камень, не оставив даже царапины. А тень… тень улыбнулась. Безгубым, чёрным ртом.
Сокровища погрузили на подводы и отправили в Пятигорск. Опарышев ехал рядом с главным сундуком, не спуская с него глаз. Всю дорогу ему чудилось, что из-под крышки доносится тихий шепот — множество голосов, молящихся, плачущих, проклинающих. Он гнал от себя эти мысли, но к утру, когда показались окраины города, сундук вдруг сам собой открылся. Крышка откинулась с глухим стуком. Внутри, поверх золота, лежал предмет. Старая, пожелтевшая фотография. На ней была Вера. И надпись на обороте, сделанная незнакомым, старомодным почерком: «Прими, Господи, душу рабы Твоея, упокой со святыми».
Опарышев сошёл с ума в тот же день. Его нашли на полу в кабинете, скорчившегося в углу, с наганом в руке, но без единого патрона. Он бормотал одно и то же: «Они идут. Все идут. И та, чёрная, в стене. Она заберёт меня, как забрала Веру. Как забрала тех, в Алтае. Я проклят. Мы все прокляты». Его отправили в психиатрическую лечебницу, где он прожил ещё три года, ни разу не вымолвив ни слова. Умер в 1930-м. Причина смерти — остановка сердца. Но санитары, обнаружившие тело, клялись, что из открытого рта покойника торчали крошечные коричневые черви.
Судьба сокровищ неизвестна. По одним данным, их отправили в Москву, в Гохран. По другим — они осели в местных подвалах НКВД и пропали во время войны. По третьим, самым странным, они вообще не дошли до Пятигорска. Подводы пришли пустыми. Возчики клялись, что сундуки были полны золота, когда они выезжали, а когда приехали — внутри оказались только камни и песок.
Монастырь на горе Бештау закрыли окончательно. Монахов разогнали, многих расстреляли. Отца Никодима увезли в неизвестном направлении, и больше его никто не видел. В советские годы в монастырских корпусах располагался то дом отдыха, то санаторий, то пионерский лагерь. А в девяностые, когда монастырь начали возрождать, произошло нечто странное.
Рабочие, расчищавшие подвалы, наткнулись на замурованный лаз — тот самый, что вёл в пещеру. Они вскрыли его, прошли по узкому ходу и оказались в огромном гроте. Пещера была пуста. Ни сундуков, ни книг, ни икон. Только на стене, на том самом месте, где Опарышев видел тень, теперь был вырезан крест. Не нарисован, не высечен, а именно вырезан — так глубоко, что, казалось, пронизывал скалу насквозь. Рядом с крестом кто-то выцарапал надпись по-церковнославянски: «Здесь место упокоения. Не тревожьте прах. Не ищите золота. Золото ваше — там, где сердце ваше. А сердце ваше — в суете мирской».
Рабочие перекрестились и ушли. Больше никто в ту пещеру не спускался.
Сегодня Второ-Афонский монастырь снова действует. Там живут монахи, идут службы, паломники приезжают со всей России. Но местные жители, старожилы из окрестных посёлков, обходят стороной один участок монастырской стены — тот самый, где когда-то был колодец, ведущий в подземелье. Говорят, по ночам там можно увидеть тень. Иногда это старик в чёрной рясе, иногда — женщина в старинном платье, а иногда — человек в кожанке и с наганом, который стоит и смотрит на стену, будто пытаясь разглядеть что-то за ней. Смотрит и шепчет: «Простите меня. Не знал я, что творил».
Ветер уносит его слова в темноту, а стена молчит. И только эхо, многократно усиленное подземными пустотами, доносит из глубины горы тихий, молитвенный шепот: «Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй». И нет этому шепоту ни конца, ни края, как нет конца вечности, в которую ушли те, кто когда-то спрятал здесь не только золото, но и свою душу.
---
Историческая справка
Второ-Афонский Успенский монастырь на горе Бештау был основан в 1904 году монахами, прибывшими с Афона. К 1917 году это был один из крупнейших и наиболее почитаемых монастырей на Северном Кавказе. В 1927 году монастырь был закрыт советской властью, монахи репрессированы. Легенды о спрятанных сокровищах действительно существуют в местном фольклоре . В 1990-е годы монастырь начал возрождаться. Что касается истории Степана Опарышева, она перекликается с документально зафиксированным случаем проклятия шамана в Горном Алтае, которое якобы сбылось . Действительно ли эти события связаны — остаётся загадкой, которую хранит седая гора Бештау.