Утром в четверг Илья проснулся от того, что кто-то орал за стеной.
Орали долго, на одной ноте, как будто пытались пробить бетон голосом. Илья лежал, глядя в потолок, и ждал, когда звук прекратится, но он не прекращался — просто перешел в другой регистр, ниже, вибрирующий, почти звериный.
Сосед. Тот самый, с дрелью.
Илья посмотрел на левое плечо. Синяк изменил цвет — теперь он был темно-зеленым, с фиолетовыми прожилками, уходящими вниз по руке, как корни. Пыльца под ногтями никуда не делась. За ночь она будто въелась еще глубже, и теперь между ногтем и кожей образовалась тонкая черная кайма, которую нельзя было ни счистить, ни смыть.
Он пошел в ванную, долго тер руки щеткой, но цвет только темнел. Вода уходила в слив прозрачной, но пальцы оставались чужими, отмеченными.
На кухне он включил кофемашину. Та нагрелась, зашипела, выпустила пар — нормально. Он пил кофе, глядя в окно. Небо было обычным: серым, ноябрьским, с редкими просветами. Никакой клубящейся массы, никаких фиолетовых искр. Только облака, только морось, только утро четверга.
Он допил кофе, оделся, вышел.
В подъезде пахло сыростью и кошками. На лестничной клетке первого этажа сидел мужик в трениках и курил, глядя в одну точку. Илья прошел мимо, кивнул. Мужик не ответил.
Автобус пришел вовремя. Илья втиснулся между сумкой пенсионерки и плечом парня в наушниках, уставился в окно. Город тек мимо: серые дома, серые лица, серые вывески. На остановке у рынка зашли две женщины — обсуждали, что у одной из них пропал вторник.
— Я помню понедельник, — говорила одна, громко, на весь автобус. — Убиралась, суп варила. А вторник — как корова языком слизнула. Проснулась в среду — и все. Дочка говорит: «Мам, ты вчера звонила, странная такая». А я не помню!
Вторая кивала, поддакивала, но без особого интереса — так кивают, когда сами не верят, но хотят поддержать разговор.
Илья смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается холод. Не у него одного. Значит, не только у него.
Он вышел на своей остановке, прошел через турникеты, поднялся на четвертый этаж. В коридорах администрации пахло бумагой и остывшим чаем. Секретарша Людочка, как всегда, красила губы перед зеркальцем, но, увидев Илью, отвлеклась и сказала:
— Ой, Илья Петрович, а вас начальник искал. С утра уже два раза звонил.
— Спасибо.
Он прошел в свой кабинет — маленькую комнату без окна, с двумя столами, старым компьютером и стопками папок на полу. Сел, включил монитор, загрузил систему.
И увидел цифру.
1.
Сорок семь заявлений за неделю. Сорок семь человек, написавших официальные бумаги о том, что у них пропал день. Не час, не вечер — целый день. Вторник. У всех — вторник.
Он открыл первое заявление, потом второе, третье. Текст был разный, но суть одна: «Проснулся/проснулась в среду и не помню вторника». «Семья говорит, что я был/была дома, но я ничего не помню». «Телефон показывает звонки, которые я не совершал/не совершала». «Под ногтями черное».
Последнее заставило его замереть.
Он перечитал: «Под ногтями черное. Не смывается. Похоже на пыльцу, но цветов дома нет».
Он посмотрел на свои руки. Черная кайма под ногтями стала шире, чем утром. Или ему казалось?
Он открыл остальные заявления. В трех из них тоже упоминалась пыльца. В одном — синяк на плече. В двух — звонки от родственников, которых заявитель не помнил.
Илья откинулся на спинку стула, потер лицо ладонями. Сорок семь. Сорок семь человек в одном районе, за одну неделю. Это не могло быть совпадением. Это была статистика. Это были данные.
А данные он умел читать.
Он открыл свою базу, прогнал заявления через фильтр. Возраст, пол, район проживания, социальный статус. Ничего общего — от студентов до пенсионеров, от безработных до менеджеров среднего звена. Единственное, что их объединяло, — вторник. И то, что никто из них не связывался друг с другом. Каждый писал заявление отдельно, каждый приходил в свой участок, к своему участковому, и каждый получал стандартный ответ: «Отдохните, выпейте успокоительного, это стресс».
Но заявления почему-то попадали в единую базу. Почему-то стекались сюда, в маленький кабинет без окна, к мелкому клерку Илье, который должен был просто сортировать бумажки и раскладывать их по папкам.
Кто-то сверху хотел, чтобы он это увидел.
Дверь открылась без стука.
— Илья, ты здесь. Отлично.
Начальник. Сергей Михайлович, крупный мужчина с лицом человека, который давно ничего не боится, потому что все уже случилось. Он вошел, сел на край стола, задел стопку папок — те чуть не рухнули.
— Смотрел утреннюю почту?
— Смотрел.
— И?
Илья помолчал.
— Сорок семь заявлений за неделю. Все об одном.
Сергей Михайлович кивнул, будто ожидал этого.
— Знаю. Мне сверху спустили указание: не обращать внимания, списать на техногенный шум, на коллективную истерию. Типа, в воздух что-то попало, все перепили, вот и мерещится.
— А на самом деле?
Начальник посмотрел на него долгим взглядом.
— А на самом деле, Илья, я тебе ничего не говорил. Но если хочешь мое мнение — закрой эти заявления, поставь гриф «обработано» и иди домой. Отдохни. Ты выглядишь дерьмово.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке. У тебя под глазами синева, как у трупа. И руки… — он кивнул на пальцы Ильи, — ты в чем-то измазался?
Илья спрятал руки под стол.
— Ни в чем.
— Ладно, не мое дело. — Сергей Михайлович встал, поправил пиджак. — Короче, я тебе рекомендую взять отпуск. Неделю, две. Посиди дома, выспись, в себя приди. А эти заявления… — он махнул рукой, — забудь. Нет никаких заявлений. Была ошибка системы.
— Ошибка?
— Именно. Ошибка. Всех сорока семи. Бывает.
Он вышел, прикрыв дверь чуть громче, чем нужно.
Илья остался один.
Он снова открыл базу, перечитал последнее заявление. Женщина, шестьдесят три года, пенсионерка. «Под ногтями черное. Не смывается. Похоже на пыльцу, но цветов дома нет».
Он посмотрел на свои руки.
Пыльца.
Он ввел в поиск слово «пыльца». База выдала шесть заявлений. Шесть человек из сорока семи упоминали черное под ногтями. Шесть человек, которые, возможно, были не там, где думали, и делали не то, что помнили.
Он открыл карту, нанес адреса. Точки легли хаотично, без видимой системы — юг, север, центр, окраины. Никакого кластера, никакого эпицентра. Просто люди, разбросанные по городу, как семена.
Как пыльца.
В дверь постучали.
— Войдите.
Зашла Людочка, неся кружку с чаем. Поставила на стол, подвинула поближе.
— Вы пейте, Илья Петрович. А то сидите бледный весь, смотреть страшно.
— Спасибо, Люд.
Она помялась у двери.
— Я чего зашла-то… Вы не подумайте, что лезу, но… У вас все хорошо?
— Все хорошо.
— А то вон, говорят, в городе эпидемия какая-то. Люди дни теряют. У моей соседки тоже такое было. Проснулась — а вторника как не бывало. И муж говорит: «Ты вчера странная была, как не своя». А она не помнит.
Илья поднял голову.
— Что значит «не своя»?
— Ну, — Людочка замялась, — будто не она. Глаза пустые, говорит мало, а если говорит — то не то, не как обычно. И под ногтями у нее… — она понизила голос, — черное было. Она думала, краска, терла-терла — не сходит. Потом само прошло. Через пару дней.
Илья сжал кружку так, что обжег пальцы.
— Само прошло?
— Ага. Как вторник прошел — так и прошло. Она говорит, это ветром надуло. С полей, может. Сейчас же ноябрь, ветра.
— С полей, — повторил Илья.
— Ну да. — Людочка пожала плечами. — Я пойду? А то там отчеты не сданы.
— Иди.
Она вышла.
Илья сидел, глядя на экран. С полей. В ноябре. Когда поля пустые, голые, черные. Когда ничего не цветет.
Ничего, кроме одного.
Он вспомнил. Вчера, когда разговаривал с матерью, она сказала: «Ты нашел это место. Где все цветет».
Где все цветет.
В ноябре.
Телефон завибрировал. Он посмотрел на экран — мать. Сбросил. Она перезвонила — снова сбросил. На третий раз взял.
— Да.
— Ты не приедешь? — голос у нее был усталый, будто она не спала всю ночь.
— Куда?
— Ко мне. Ты же обещал.
— Я ничего не обещал.
Пауза. В трубке шуршало, потрескивало.
— Ты вчера звонил, — сказала мать. — Сказал, что приедешь. Что надо поговорить. Что нашел что-то важное.
— Я не помню.
— Ты никогда не помнишь. — В ее голосе прорезалась знакомая, тягучая обида, которую он знал с детства. — Ты никогда не помнишь, что обещал. А я помню. Я все помню.
— Мам, я на работе.
— Ты всегда на работе. А когда не на работе — ты спишь. Или не помнишь.
— Мам, я перезвоню.
— Не надо. Я сама приеду. В субботу.
— Не надо приезжать.
— Я приеду. Ты же позвал.
Она отключилась.
Илья отложил телефон, закрыл глаза. В висках стучало. Сорок семь заявлений. Черная пыльца. Мать, которая собирается приехать, хотя он ее не звал. И вторник, которого не было.
Он открыл глаза и снова посмотрел на экран.
1.
Цифра не менялась. Она просто висела в углу монитора, напоминая о себе. Сорок семь человек, потерявших день. Сорок семь пар рук с черным под ногтями. Сорок семь историй, которые никто не хотел слышать.
Кроме него.
Он открыл ящик стола, достал папку, начал складывать туда распечатки. Не потому, что собирался что-то делать. Просто на всякий случай. Просто чтобы было. Начальник сказал забыть, но начальник не знал, что у Ильи под ногтями — то же черное, что у этих сорока семи.
Он тоже был частью статистики.
Он просто еще не подал заявление.
В обед он не пошел в столовую. Сидел в кабинете, пил остывший чай, смотрел в монитор. В базе подгрузились новые заявления — еще пять штук. Среда. Теперь люди теряли среду.
Он открыл первое: мужчина, сорок пять лет, проснулся в четверг и не помнит среды. Под ногтями — черное. На плече — синяк. Жена говорит, что ночью он куда-то уходил, вернулся под утро, от него пахло цветами.
Цветами. В ноябре.
Илья закрыл заявление, открыл следующее. Женщина, тридцать два года, не помнит среды. Дочь говорит, что мама всю ночь простояла у окна и смотрела на небо. Небо было фиолетовым.
Фиолетовым.
Илья отодвинулся от стола, встал, подошел к стене. В кабинете не было окна, но он чувствовал, что там, снаружи, что-то меняется. Что-то, что нельзя увидеть, но можно ощутить — кожей, костями, черной каймой под ногтями.
Он вернулся к столу, открыл карту, нанес новые точки. Теперь их стало пятьдесят две. Пятьдесят два человека за полторы недели. Пятьдесят две истории, которые списывают на стресс, на усталость, на плохую экологию.
Но он знал, что это не экология.
Это было что-то другое.
Что-то, что приходило по ночам, оставляло синяки и пыльцу, забирало дни и возвращало людей с пустыми глазами, стоящих у окон и смотрящих на фиолетовое небо.
Что-то, что звало мать, которую он ненавидел, и заставляло ее приезжать в субботу.
Он посмотрел на календарь. Сегодня четверг. Послезавтра — суббота.
Послезавтра мать будет здесь.
Он не знал, чего боялся больше: того, что она приедет, или того, что, когда она приедет, он снова ничего не вспомнит.
В пять вечера он закрыл базу, собрал папку с распечатками, сунул ее в рюкзак. Людочка уже ушла, в коридорах было пусто и тихо. Только где-то далеко гудел лифт, перевозя уборщицу с этажа на этаж.
Он вышел на улицу, вдохнул холодный воздух. Город жил своей обычной жизнью: машины, люди, огни. Никто не смотрел на небо. Никто не проверял руки. Никто не помнил, что вторник исчез, потому что для них вторник был обычным днем, просто днем, который стерся из памяти за ненадобностью.
Илья шел к остановке, сжимая в кармане ключи, и думал о том, что завтра будет пятница. А послезавтра — суббота. А после субботы, возможно, наступит воскресенье, которого он тоже не вспомнит.
Или вспомнит, но уже не захочет.
Он сел в автобус, уставился в окно. За стеклом проплывали дома, витрины, лица. Где-то среди этих лиц были те пятьдесят два человека. Они тоже ехали сейчас домой, тоже смотрели в окна, тоже пытались вспомнить, что было вчера.
Или не пытались.
Иногда легче забыть.
Автобус дернулся, остановился, открыл двери. Илья вышел, прошел мимо подъезда, где утром сидел мужик в трениках. Сейчас его не было. Только окурок на ступеньке, только запах сырости, только темнота в глазке его двери.
Он поднялся к себе, открыл квартиру. Тишина. Холодильник гудел. Кофемашина молчала. На подоконнике стоял засохший стебель, который он так и не выбросил.
Илья сел на табурет, достал папку, разложил распечатки на столе. Пятьдесят две истории. Пятьдесят два человека. Он начал читать, вглядываясь в детали, ища закономерность.
И нашел.
Во всех заявлениях, где упоминалась пыльца, люди жили рядом с парками. Не в центре, не на окраинах — именно рядом с парками. Старыми, запущенными, где деревья растут как хотят и куда редко заходят люди.
Он открыл карту, наложил парки. Точки легли вокруг них, как пыльца вокруг цветка.
Как пыльца.
Он посмотрел на свои руки. Черная кайма под ногтями пульсировала в такт сердцу.
Рядом с его домом тоже был парк.
Совсем маленький, почти незаметный, заросший кустами и старыми липами. Он ходил мимо каждый день, но ни разу не заходил внутрь. Просто не было повода.
Или был, но он не помнил.
Он встал, подошел к окну, отодвинул штору. За окном было темно. Фонари горели тускло, желто, сквозь моросящий дождь. Парк был где-то там, в ста метрах, за дорогой, за домами, за деревьями, которых не видно в темноте.
Илья смотрел в темноту и думал: «Я схожу с ума».
Но даже эта мысль больше не казалась чужой. Она была его. Вросла в него, как черная кайма вросла под ногти, как синяк врос в плечо, как голос матери врос в телефонную трубку.
Он отошел от окна, выключил свет, лег на кровать. За стеной сосед сверлил стену — все тот же звук, все та же дыра в никуда.
Илья закрыл глаза.
Завтра будет пятница.
Послезавтра — суббота.
А потом, возможно, ничего не будет.
Он провалился в сон, и ему снилось поле. Огромное, бескрайнее, покрытое черными цветами, которые светились изнутри фиолетовым. В центре поля стояла мать и звала его. А он не мог пошевелиться, потому что корни цветов опутали ноги, вросли в кожу, тянули вниз, в землю, в темноту, где не было ни вторников, ни сред, ни суббот, ни матери, ни синяков, ни пыльцы.
Только тишина.
Только покой.
Только нирвана.
Он проснулся от звонка в дверь. Часы показывали 03:14.
Ночь с четверга на пятницу.
Или уже пятница?
Он не помнил.
Звонок повторился.
Илья встал, подошел к двери, посмотрел в глазок. В коридоре горел тусклый свет. Никого.
— Я знаю, что ты там, — сказал он в пустоту.
Тишина.
— Чего тебе?
Голос из-за двери ответил не сразу. А когда ответил — Илья вздрогнул.
— Она уже едет.
— Кто?
— Твоя мать. Она уже едет. Ты не успеешь.
— Не успею что?
Пауза. Потом — шепот, почти неслышный, но проникающий сквозь дверь, сквозь стены, сквозь кожу:
— Вспомнить.
Илья отступил на шаг. Сердце колотилось где-то в горле. Он снова посмотрел в глазок — пусто.
Только запах. Горьковатый, травянистый, с металлической нотой.
Запах пыльцы.
Он вернулся в комнату, сел на кровать, уставился в стену. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, впился ногтями в ладони, почувствовал боль — жив, значит, жив.
Но внутри росла уверенность: он не успеет.
Он не успеет вспомнить то, что забыл. Не успеет понять, что происходит. Не успеет остановить мать, которая едет к нему через полстраны, потому что он позвал ее ночью, в три часа, когда вторник исчезал, а под ногтями цвела черная пыльца.
Он посмотрел на телефон.
Новых сообщений не было.
Только пятьдесят два заявления в папке на столе.
Только синяк на плече.
Только тишина за дверью.
Илья лег, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.
Ему снилось поле.
Оно ждало.