Август 1993 года, Республика Алтай, хребет Чихачева, урочище «Каменные бабы»
В девяностые геология, как и вся страна, доживала последние дни. Бывшие советские экспедиции сворачивались одна за другой, оборудование распродавалось, а отчёты пылились в архивах, никому не нужные. Но были энтузиасты, которые продолжали ездить в тайгу и горы по старой памяти, за свой счёт, просто потому что не могли иначе. Одним из таких был Алексей Григорьевич Савельев, пятьдесят шесть лет, геолог с сорокалетним стажем, прошедший всю страну от Кольского до Чукотки. Летом 1993 года он собрал небольшую группу из трёх человек: своего бывшего студента Дмитрия, лаборанта Виктора и проводника-алтайца Кешки. Цель — хребет Чихачева на юго-востоке Алтая, труднодоступный район у границы с Монголией, где по старым аэрофотоснимкам просматривались странные геологические структуры, не похожие на естественные выходы пород. Местные алтайцы называли это место «Кезер-Таш» — «Каменные люди» или «Стоячие камни». И не советовали туда ходить.
До конечной точки добрались на уазике до последнего посёлка, а дальше — пешком, на лошадях, которые несли снаряжение. Три дня пути по горной тайге, перевалам и осыпям. Кешка, проводник, чем ближе к цели, тем становился мрачнее. Он отказывался ночевать в некоторых местах, обходил стороной определённые тропы и всё время оглядывался, будто кто-то шёл за ними следом. На вопросы отвечал неохотно: «Там, куда идём, место плохое. Не наше место. Чужое. Духи там злые, не люди. Камни те не мы ставили, они сами выросли. Ходят туда только шаманы, и то не все возвращаются».
Савельев, человек науки, только посмеивался: «Суеверия, Кешка. Вода, ветер, тектоника — вот и все твои духи. А шаманы — они и в Африке шаманы». Кешка замолкал, но в глаза геологу старался не смотреть.
На четвёртый день вышли к цели. Урочище представляло собой обширную, ровную, как стол, площадку на высоте двух с половиной тысяч метров, окружённую скальными гребнями. И на этой площадке стояли они. Камни. Десятки, сотни камней, вертикально врытых в землю, высотой от человеческого роста до трёх-четырёх метров. Они образовывали неправильные круги, спирали, линии, уходящие к горизонту. Некоторые были грубо обработаны, на других виднелись едва различимые, стёртые временем рисунки — люди с головами зверей, солнце с лучами, странные спиральные символы. Савельев ахнул. Это было крупнейшее мегалитическое сооружение, которое он видел в своей жизни. Ни в каких научных работах оно не упоминалось. Он понял, что открытие мирового масштаба у него в руках.
Группа разбила лагерь на краю урочища, в тени скал. Кешка отказался ставить палатку рядом с камнями и ушёл ночевать в распадок, в полукилометре от стоянки. Савельев, Дмитрий и Виктор начали осмотр, фотосъёмку, замеры. Камни были невероятно древними — следы эрозии говорили о том, что им минимум несколько тысяч лет. Но самое странное обнаружилось, когда они попытались определить состав породы. Камни состояли из базальта, которого в этом районе не было. Ближайшие выходы базальта находились в сотне километров отсюда, за хребтом. Кто и как притащил эти многотонные глыбы сюда, на высоту, в доисторические времена — оставалось загадкой.
К вечеру первого дня Дмитрий, самый молодой, пожаловался на странное чувство — будто кто-то смотрит в спину. Савельев отмахнулся: «Нервы, привыкнешь». Но когда стемнело, случилось первое необъяснимое. Костер, горевший ровно и ярко, вдруг начал менять цвет. Языки пламени стали зеленоватыми, потом синими, и в них, в этом пламени, замелькали тени. Тени, похожие на человеческие фигуры, только вытянутые, искажённые, как в кривом зеркале. Они двигались внутри костра, не сгорая, и, казалось, пытались вырваться наружу.
Виктор, мужик опытный, прошедший не одну экспедицию, вскочил и отбежал в сторону. Савельев, стараясь сохранять спокойствие, подбросил дров. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, а потом погасло совсем, хотя дрова были сырые, но горели хорошо. Темнота навалилась мгновенно, плотная, как вода. И в этой темноте из-за камней послышался звук. Низкий, вибрирующий гул, похожий на пение множества голосов в одной ноте. Он нарастал, проникал в грудь, в голову, заставлял зубы ломить. А потом к этому гулу добавился шёпот. Тысячи шёпотов одновременно, сливающихся в один сплошной поток, в котором нельзя было разобрать ни слова, но можно было угадать интонации — приказ, угроза, мольба, проклятие.
Кешка прибежал из своего распадка через полчаса, бледный, с выпученными глазами. «Я говорил вам! — кричал он. — Это они, каменные люди! Они не любят, когда тревожат! Надо уходить, сейчас же, ночью!» Савельев, стиснув зубы, приказал всем собраться в одной палатке и сидеть до рассвета, никуда не выходить. Костер разжигать не стали. Так и просидели до утра — трое в палатке, Кешка снаружи, у входа, с ножом в руке. Шёпот и гул стихли только под утро, когда небо начало светлеть.
Днём Савельев, движимый научным азартом, решил продолжить исследования. Он пошёл в центр урочища, туда, где камни стояли особенно плотно, образуя нечто вроде круга с менгиром посередине. Дмитрий и Виктор остались у лагеря — у них тряслись руки, и они боялись подходить к камням. Кешка сидел у палатки, отвернувшись от урочища, и тихо пел что-то на своём языке, раскачиваясь вперёд-назад.
Савельев дошёл до центрального камня, положил руку на его шершавую, тёплую от солнца поверхность. И в тот же миг мир перестал существовать. Он позже рассказывал, что случилось нечто, чего он никогда не мог объяснить. Камень под рукой не был камнем. Он был... живым. Из него шёл ток, не электрический, а какой-то иной, древний, могучий. И в голове у Савельева вспыхнули видения. Он увидел небо, но не наше — звёзды были другие, ярче, крупнее, и они двигались по небу не с востока на запад, а как-то иначе, по спирали. Он увидел людей, но не похожих на современных — высоких, тонких, с вытянутыми лицами и огромными глазами. Они стояли вокруг камней, поднимали руки к небу, и камни светились в такт их движениям. А потом пришла беда — огонь с неба, падающие звёзды, земля, уходящая из-под ног, и крики, тысячи криков, и эти же камни, но теперь они не светились, а пили, пили кровь и жизнь из тех, кто к ним прижимался, спасаясь.
Савельев упал на колени, не в силах разжать руку. Камень держал его, тянул из него силы, память, саму жизнь. Он слышал, как Кешка кричит издалека: «Не трогай! Отойди!» — но не мог пошевелиться. И тут случилось чудо — или то, что он посчитал чудом. Из-за скалы вылетела большая серая птица, похожая на сокола, и с размаху ударилась головой о камень, прямо рядом с его рукой. Птица упала замертво. Камень дрогнул, отпустил. Савельев откатился в сторону и долго лежал на земле, не в силах встать.
Они ушли из урочища в тот же день, бросив часть снаряжения. Кешка вёл их другой тропой, короткой, но опасной, по карнизам над пропастями. Никто не возражал. К ночи они спустились на тысячу метров ниже, в лес, и только там разбили лагерь. Савельев молчал всю дорогу. Дмитрий и Виктор тоже молчали. Каждый думал о своём, но все думали об одном — что это было и как теперь с этим жить.
Вернувшись в город, Савельев написал подробный отчёт и отправил его в несколько научных инстанций. Ответа не получил ниоткуда. Тогда он написал статью для научного журнала — её не приняли, сославшись на «отсутствие доказательной базы». Фотографии, которые они сделали, оказались испорченными — на всех снимках, где были камни, проявились лишь размытые, светящиеся пятна, и ничего больше. Образцы породы, которые они всё же прихватили, при детальном анализе показали странное — их радиоактивный фон был ровно в два раза выше нормы, но не от естественных изотопов, а от чего-то иного, не поддающегося идентификации. Пробы просто исчезли из лаборатории через месяц, а лаборант, делавший анализ, попал в психиатрическую клинику с диагнозом «шизофрения».
Дмитрий уехал на Север и больше никогда не занимался геологией. Виктор запил и умер через три года от цирроза. Кешка вернулся в свой посёлок и, по слухам, стал шаманом — настоящим, уважаемым, к которому приезжали даже из Горно-Алтайска. Он говорил, что камни позвали его и он ответил. А те, кто не ответил, те, кто пытался их изучать, как чужие, как муравьёв под микроскопом, те будут наказаны. Камни не прощают неуважения.
Савельев жив до сих пор. Ему за восемьдесят, он живёт в Новосибирске, в маленькой квартирке, заваленной книгами и картами. Он больше никогда не ездил в экспедиции. На стене у него висит единственная фотография, уцелевшая из того похода — общий план урочища, сделанный издалека, где камни видны крошечными точками. Иногда по ночам ему снятся сны — те же, что и тогда, у центрального менгира. Звёзды, тонкие люди и падающий с неба огонь. Он просыпается в холодном поту и долго смотрит в потолок, вспоминая шёпот тысяч голосов. А потом подходит к карте на стене, проводит пальцем по хребту Чихачева и шепчет: «Я помню. Я никому не скажу. Отпустите».
Говорят, что урочище «Каменные бабы» до сих пор существует. На картах его нет, проводники обходят стороной, а местные алтайцы предупреждают случайных туристов: «Не ходите туда. Там камни живые. Там люди пропадают». Но иногда, в особенно ясные ночи, над хребтом Чихачева можно увидеть странное свечение — зеленоватое, пульсирующее, уходящее в небо тонкими лучами. И если прислушаться, в тишине можно уловить едва слышный гул, похожий на пение тысяч голосов на одной ноте. Это поют камни. Поют свою вечную, непонятную никому песню. И ждут. Ждут, когда кто-нибудь снова придёт и положит руку на их тёплую, живую поверхность.