Каждый месяц она собирала передачу

Каждый месяц она собирала передачу. Вкладывала туда всё лучшее: домашнее сало, теплые носки, витамины. И каждый раз посылки возвращались с пометкой:

«Осужденный отказался от получения».

Письма, в которых она писала не о Боге, а о том, как цветет герань и как она его ждет, приходили обратно нераспечатанными.

Он вычеркнул её. Для него она умерла.

Марина Николаевна плакала только по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы не напугать тишину пустой квартиры. А днем стояла в храме перед распятием и шептала:

— Господи, Ты Своего Сына отдал за нас. Спаси моего. Пусть он меня не любит, лишь бы человеком стал. Лишь бы совесть в нем проснулась. Не оставь его в этой яме.

Шел третий год. Потом четвертый.

На пятый год пришло короткое письмо. Чужой почерк, казенная бумага.

«Мать. У меня УДО. Освобождаюсь 12 февраля. Если не выгнала из сердца — приезжай. К.»

Марина читала эти строки, и буквы расплывались перед глазами.

Она целовала бумагу, пахнущую дешевым табаком и хлоркой, и впервые за пять лет дышала полной грудью.

Февраль выдался лютым. Снег под ногами скрипел, как крахмал.

Марина Николаевна стояла у железных ворот колонии уже час.

Охранник на проходной, видя её посиневшее от холода лицо и старенькое, не по сезону легкое пальто, махнул рукой:

— Идите в "предбанник", мать, замерзнете ведь!

— Ничего, — одними губами ответила она. — Я подожду. Вдруг пропущу.

Ей казалось: если она уйдет греться, он выйдет, не увидит её и уйдет навсегда.

Лязгнул тяжелый засов. Звук был тот же, что и пять лет назад — металл о металл.

Калитка в воротах приоткрылась, выпуская клуб пара.

На снег вышел человек.

Марина подалась вперед, вглядываясь, и сердце её на секунду остановилось.

Это был не её Кирюша. Тот, прежний, был рыхлым, самоуверенным мальчиком с бегающими глазами.

Перед ней стоял мужчина. Худой, жилистый, с глубокими складками у рта. Лицо было темным, обветренным, стрижка — короткая, с проседью на висках, хотя ему было всего двадцать семь.

В руках он держал тощую сумку.

Он остановился, щурясь от белого, режущего света воли. Огляделся.

Марина стояла в десяти шагах. Она хотела броситься к нему, закричать, обнять, но ноги приросли к земле. Страх сковал её. А вдруг сейчас он посмотрит с той же ненавистью? Вдруг скажет:

«Приехала полюбоваться?»

Кирилл увидел её.

Он медленно, тяжело перевел дыхание. Пар вырвался изо рта облаком. Он смотрел на мать долго, изучающе. Видел её новые морщины, седые пряди, выбившиеся из-под платка, её дрожащие руки, сжимающие сумку с пирожками. Видел ту, что отправила его в ад, чтобы он не сгорел в нем окончательно.

Он сделал шаг. Другой.

Марина невольно сжалась, ожидая удара — если не рукой, то словом.

Кирилл подошел вплотную. От него пахло морозом и казенным домом, но этот запах сейчас был для неё роднее ладана.

Он не обнял её.

Он молча, неловко, как подкошенный, рухнул перед ней на колени.

Прямо в грязный, утоптанный снег.

— Кирилл... Сынок... Встань, ты что... — засуетилась Марина, пытаясь поднять его, хватая за жесткие плечи.

Но он уткнулся лбом в подол её пальто, обхватив её ноги руками, как утопающий хватает спасательный круг. Его плечи, широкие и костлявые, затряслись. Из горла вырвался звук — не плач, а хриплый, нутряной стон, какой бывает, когда из раны вынимают зазубренный осколок.

— Мама... — прохрипел он, не поднимая головы. Снег вокруг его колен намокал. — Мама, прости...

Марина гладила его жесткий "ежик" волос, чувствуя, как по её щекам текут горячие, слепые слезы.

— Ну всё, всё, родной, — шептала она, не замечая, что люди вокруг — таксисты, родственники других зеков — смотрят на них и отводят глаза. — Я здесь. Я с тобой.

Кирилл поднял лицо. Глаза у него были красные, но в них больше не было той мутной, эгоистичной пелены. В них была боль, стыд и свет. Тот самый свет, который рождается только на дне колодца, когда смотришь вверх.

— Если б ты тогда соврала, — сказал он тихо, глядя ей прямо в душу, — я бы сдох, мам. Не здесь бы сдох, а внутри. Я бы зверем стал. Спасибо, что не пожалела.