Скрипнула щеколда

Скрипнула щеколда.

На площадке стояли двое. Участковый Семенов, которого она знала двадцать лет — добрый мужик с усами, и молодой, цепкий лейтенант.

— Простите, Марина Николаевна, — участковый отвел глаза. Ему было стыдно приходить к ней ночью. — Беда случилась на объездной. Машина похожая... Сын ваш дома?

В коридор, зевая, вышел Кирилл. Босиком, в одной футболке. Артист.

— Что случилось? — спросил он сонным голосом.

Лейтенант шагнул вперед, глядя не на него, а на Марину.

— Гражданка, это протокол. Нам нужно точное время. Ваш сын Кирилл находился дома в период с двадцати трех до ноль-ноль часов? Вы можете это подтвердить?

Марина Николаевна посмотрела на сына.

Кирилл смотрел на неё во все глаза. В этом взгляде была мольба, страх и уверенность: «Давай, мама. Спасай. Один раз. Соври. Ради меня».

Время остановилось. Марина чувствовала, как сердце бьется где-то в горле, мешая дышать. Перед ней были весы.

На одной чаше — свобода сына, его тело, его теплые руки, его «спасибо».

На другой — его бессмертная душа. Если она сейчас соврет, он навсегда поверит, что Бога можно обмануть.

Что грех — это просто ошибка, которую мама может стереть ластиком. Она выпустит в мир чудовище, уверенное в своей безнаказанности.

Ложь была сладкой, как наркоз. Правда была страшной, как ампутация.

Она сжала крестик на груди так, что острые края впились в кожу.

Закрыла глаза на миг. Вспомнила того, на трассе.

И выдохнула.

— Нет, — голос её не дрогнул, но прозвучал глухо, как из-под земли.

— Его не было. Он пришел двадцать минут назад.

В коридоре стало так тихо, что было слышно, как гудит лампочка в подъезде.

Кирилл замер. Маска сонного мальчика сползла с его лица, обнажив нечеловеческую растерянность.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не издал ни звука.

Его глаза расширились, стали совершенно круглыми, пустыми.

Он смотрел на мать так, будто у неё вдруг выросли рога. Будто земля разверзлась под ногами.

Она не предала его. Она его уничтожила. Он не верил. Не мог поверить. Мама? Его мама?

— Собирайся, парень, — тихо сказал участковый, тяжело вздохнув.

Кирилл не двигался. Он стоял соляным столпом, глядя на Марину остекленевшим взглядом. Он не кричал, не злился — его мозг просто отказался обрабатывать эту информацию.

Самый близкий человек толкнул его в пропасть.

Лейтенант тронул его за плечо. Кирилл дернулся, как от ожога, и механически, как кукла, начал надевать ботинки.

Он перепутал ноги — левый на правый. Марина дернулась к нему по привычке — поправить, помочь — но отдернула руку, будто обожглась о невидимый огонь.

Она прижалась спиной к стене, чувствуя, как штукатурка холодит лопатки, и кусала кулак, чтобы не завыть в голос.

Кирилл выпрямился. Он больше не смотрел на неё. Он смотрел сквозь стену. Его лицо стало серым, старым.

Дверь за ними закрылась мягко, почти неслышно.

Щелк.

Марина Николаевна медленно сползла по стене на пол, прямо под вешалкой, где осталась висеть его куртка, хранящая тепло его тела.

Она обняла эту куртку, зарылась в неё лицом и замерла, чувствуя, как в квартире наступает та самая тишина, от которой нет спасения.

Тишина Великого Поста перед распятием.

Суд прошел как в тумане. Марина помнила не слова прокурора, а затылок сына за стеклом «аквариума».

Этот стриженый, чужой затылок, который ни разу не повернулся в её сторону.

Срок дали не самый большой — потерпевший выжил, но Марина продала дачу, гараж и все драгоценности, чтобы оплатить лечение и реабилитацию той семье. Ей не было жалко. Жалко было только Кирилла, который на приговоре криво усмехнулся, когда судья зачитывал: «Благодаря показаниям матери...».

Потом потянулись годы.

Тяжелые, серые, как тюремная роба. Соседи, узнав правду, перестали здороваться.

— Святоша, — шипела ей вслед Зинаида с первого этажа.

— Сына родного засадила! Мать называется. Я бы за своего глотку перегрызла, а ты...

Марина не спорила. Она несла это осуждение как епитимью. Она знала то, чего не знали они: глотки перегрызают звери, а люди спасают души. Но как же больно было это знание!