СМОГЛА БЫ ТЫ ОТКАЗАТЬ В ЛОЖНОМ АЛИБИ СВОЕМУ РЕБЕНКУ, ЕСЛИ ЭТО ЦЕНА ЕГО СПАСЕНИЯ

СМОГЛА БЫ ТЫ ОТКАЗАТЬ В ЛОЖНОМ АЛИБИ СВОЕМУ РЕБЕНКУ, ЕСЛИ ЭТО ЦЕНА ЕГО СПАСЕНИЯ?

Он сбил человека и молил о лжи. Одно слово матери спасло бы его от тюрьмы. Она посмотрела в его глаза, полные страха, и сделала выбор, который он не мог простить...

***

Часы на кухне не тикали — они отрубали секунды, как мясник рубит хрящи. Тяжело, сухо, с оттяжкой.

Марина Николаевна в третий раз проглаживала воротничок белой рубашки. Утюг шипел, выпуская облачка горячего пара, и ей казалось, что так же шипит её собственная душа — придавленная, распластанная. Два часа ночи. Кирилла всё не было.

Она знала эту рубашку наизусть: дорогая, «брендовая», как любил сын. Она сама купила её с двух учительских зарплат, тайком откладывая, чтобы не узнал и не фыркнул: «Опять копейки считаешь». Он вырос в этой жалостливой, душной любви, как цветок в парнике — яркий, но со слабым корнем. Марина всё пыталась «подстелить соломки». В школе — договориться с директором. В институте — закрыть «хвосты». В армии — «отмазать» по здоровью, выдумав несуществующую язву.

— Только бы не натворил чего, Господи, — прошептала она привычное. Не молитву, а заклинание. — Сохрани его, глупого.

Она выключила утюг. В квартире повисла ватная тишина, в которой было слышно, как гудит холодильник и как бьется жилка на виске.

Звон ключей в замке резанул по нервам скрежетом металла о металл.

Марина вздрогнула всем телом. Не пошла — побежала в коридор, путаясь в подоле халата, обмирая от недоброго предчувствия. Дверь распахнулась.

Кирилл стоял на пороге, держась за косяк. Без шапки. Лицо — как мел, только губы дергаются. На правом ботинке — грязь.

— Кирюша... — выдохнула она, протягивая руки, чтобы ощупать: цел ли?

Он отшатнулся. Прошел мимо, не разуваясь, оставляя на чистом линолеуме черные жирные следы. Упал на пуфик, обхватил голову руками. Его трясло — крупной, заячьей дрожью.

— Мам... — голос был чужой, каркающий. — Мам, я, кажется... я человека сбил.

Мир качнулся и поплыл. Марина ухватилась за вешалку. В груди разлился холод, сковавший легкие.

— Насмерть? — спросила она одними губами.

— Не знаю! — он поднял голову. В глазах плескался животный, липкий ужас. — Темно было, трасса... Он сам выскочил, мам! Прямо под колеса! Удар такой... Я испугался. Газ в пол и уехал. Никто не видел, мам, никого не было! Машина в гаражах, я пешком дворами...

Он сполз с пуфика на колени, подполз к ней, схватил за холодные руки. Пальцы у него были влажные, горячие.

— Мам, сейчас менты придут. По камерам вычислят. Ты только скажи, что я спал. С десяти вечера спал, слышишь? Ты же подтвердишь? Я твой сын, мам! Меня же посадят!

Он смотрел на неё снизу вверх. Тем самым взглядом, которым в детстве просил купить игрушку. «Ну пожалуйста, ну мамочка». Он знал: мама поругает, поплачет, но сделает. Мама — это стена. Мама — это адвокат, который оправдает любую подлость, лишь бы дитятко не плакало.

Марина смотрела на макушку сына. Ей хотелось сейчас одного:

схватить его, спрятать в шкаф, закрыть собой, соврать всему миру, сжечь эту машину, лишь бы он не дрожал так. Материнский инстинкт выл раненым зверем:

«Спаси детеныша! Любой ценой!»

Но взгляд её скользнул выше. На старинную икону «Взыскание погибших» в красном углу.

Лик Богородицы был темен и строг.

И Марина вдруг ясно, до боли физической увидела: где-то там, на темной трассе, лежит человек.

Чей-то сын. Или отец. И, может быть, он еще жив. А её Кирюша, её кровиночка, оставил его умирать на асфальте, спасая свою шкуру.

— Ты скорую вызвал? — спросила она тихо.

— Какую скорую?! Я удрал! Мам, ты что, не слышишь? Скажи, что я был дома!

В дверь позвонили.

Звук был коротким, деликатным, но для Марины он прозвучал как удар молота о крышку гроба.

Кирилл вскочил. Мгновенно вытер лицо рукавом. В глазах метнулась надежда — он увидел, как мать побледнела. Он был уверен: сейчас она накинет на себя маску львицы и выйдет лгать.

Как всегда.

Он метнулся в свою комнату, скинул куртку, взлохматил волосы — «я сплю».

Марина подошла к двери. Рука не слушалась, замок не поддавался.