Это место, где утро не начинается, а продолжается — даже если за окном уже глубокий вечер. Кухня-гостиная здесь словно выткана из первого света, из молочного пара, из лепестков чайной розы и сухой травы. Это интерьер, который шепчет, а не говорит.
Всё здесь подчинено одной мелодии — нежности. Стены выбелены так тонко, что кажутся чуть тронутым теплым мелом холстом, готовым хранить тени и блики. Пол под ногами — матовый, светлый, похожий на песок, остывший после заката. А главную партию в этом оркестре полутонов играет текстиль и свет.
Диван, огромный и обволакивающий, занял свое место в центре гостиной. Он не кричит цветом, он дышит цветом: это оттенок взбитых сливок, слоновой кости, чуть тронутой утренней зарей.
Свет проникает сквозь невесомый тюль, который колышется от едва уловимого сквозняка. Он не режет глаза, он обволакивает, делая каждый предмет мягким, слегка размытым, как на старых фотографиях. В этом свете бетонная столешница кухонного острова кажется не холодным камнем, а застывшим тестом. Деревянные фасады шкафов, выбеленные и состаренные, напоминают кору молодой березы.
На кухонной части царствует тишина. Фарфоровые чашки с матовой глазурью стоят на открытых полках, готовые в любую минуту наполниться травяным чаем. Медный кран у мойки не блестит вызывающе — он лишь мягко отражает свет, как зеркальная гладь лесного озера на закате. А над обеденным столом висит огромный абажур из рисовой бумаги, распространяющий вокруг себя теплое, живое сияние, под которым так хорошо задерживаться допоздна.
Здесь нет резких линий. Углы скруглены, границы стерты. Это комната-вздох, комната-одеяло. Пространство, созданное не для того, чтобы производить впечатление, а для того, чтобы укрыть от мира, завернуть в кокон тишины и позволить наконец выдохнуть.