✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Лестница в небо, или история одной заброшенной колокольни
Знаешь, есть такое выражение: «Потерять опору под ногами». Обычно его говорят, когда случается беда, когда рушится то, на что ты привык полагаться, и ты летишь в какую-то чёрную, холодную пустоту, и даже закричать не можешь, потому что кричать некому. Вот именно такое чувство я и испытывал ровно три года, два месяца и… да какая разница, сколько дней. Главное, что оно было. Было всегда. Со мной. Внутри меня. И я уже начал думать, что это навсегда. Что так теперь и буду жить - с этой пустотой вместо лёгких, с этим холодом в кончиках пальцев, с этой дурацкой привычкой просыпаться в три часа ночи и смотреть в потолок, где пляшут тени от проезжающих машин.
Я тогда жил в городе, который сам по себе был одной большой бетонной коробкой. Серый, шумный, вечно спешащий куда-то, где, как мне казалось, никого и ничего по-настоящему важного не было. Работа у меня была… ну, скажем так, приличная. Аналитик в крупной компании. Сидел я в чистом, стерильном офисе, смотрел в монитор, перебирал циферки, строил графики, предсказывал поведение рынков. И всё у меня получалось. Я был лучшим. Меня ценили, уважали, боялись даже немного. Потому что я видел то, чего не видели другие. Я чувствовал, куда дует ветер перемен, ещё до того, как он начинал шевелить листву на деревьях. Только вот беда: деревьев вокруг не было. Совсем. Ни одного.
А потом случилось то, что случается с теми, кто слишком долго смотрит в монитор и забывает смотреть по сторонам. Я проглядел главное. Я не заметил, как ветер переменился внутри меня самого. Как лопнула какая-то струна. Как погас свет. Нет, не так драматично. Просто однажды утром я проснулся и понял, что мне всё равно. Абсолютно. На графики, на прогнозы, на бонусы, на машину, которую я купил в кредит, на квартиру с панорамными окнами, на женщину, которая спала рядом и чьего имени я, кажется, даже не помнил. На себя самого. Я встал, побрился, оделся, доехал до офиса, сел за свой стол, открыл ноутбук и… ничего. Пустота. Экран загрузки, и я сам - экран загрузки. Бесконечное крутящееся колёсико.
Это длилось несколько недель. Я ходил на работу, делал вид, что работаю, даже что-то делал, наверное, но это был уже не я. Это была моя оболочка, которую кто-то включил на автопилот. А настоящий я где-то затерялся. Потерял сам себя. И это, скажу я тебе, самое страшное чувство на свете. Страшнее, чем потерять близкого, страшнее, чем разориться, страшнее, чем заболеть. Потому что когда ты теряешь себя, теряется всё остальное вместе с тобой. Мир становится плоским, как тот самый монитор. Без цвета, без запаха, без звука.
И вот однажды, в пятницу вечером, сидя в этом своём состоянии полного онемения, я листал ленту в интернете. Просто так, чтобы занять мозг, чтобы он не думал. И наткнулся на странное объявление. Оно было без картинок, без кричащих заголовков, просто несколько строчек мелким шрифтом, затерявшихся среди рекламы пластиковых окон и советов, как быстро заработать миллион. Там было написано:
«Продаётся колокольня. Водонапорная башня, переоборудованная в начале XX века под колокольню, а затем заброшенная. Находится в Тверской области, в урочище Старый Погост. Требует ремонта. Цена символическая. Торг уместен. Звонить по телефону...»
Я сначала хмыкнул. Подумал, какой-то розыгрыш. Или сумасшедший решил пошутить. Кому нужна заброшенная колокольня в забытой богом деревне? Да ещё и водонапорная башня, переделанная в колокольню? Звучало как бред. Но что-то в этом было. Какая-то странная, нелепая, но притягательная бессмыслица. Я представил себе эту конструкцию: высокая, кирпичная, стоящая посреди леса или поля, с проржавевшими баками наверху и с колоколами, которые давно молчат. И почему-то этот образ застрял у меня в голове. Я лёг спать, а она мне приснилась. Я стоял внизу, задрав голову, и смотрел вверх, на тёмный силуэт на фоне звёздного неба. И мне было там спокойно. Впервые за долгое время.
Утром я перечитал объявление. Оно всё ещё было там. Я подумал: «А почему бы и нет?» Мне терять было нечего. Квартиру можно сдать, с работы уволиться, машину продать. Денег скоплено достаточно, чтобы год ни о чём не думать. И если уж пропадать, то пропадать с толком. Не в этой же серой коробке, среди таких же серых людей.
Я позвонил по указанному номеру. Трубку долго не брали, я уже решил, что никто не ответит, но на пятом гудке раздался скрипучий старческий голос:
- Алле?
- Здравствуйте, - сказал я. - Я по поводу объявления. Про колокольню.
В трубке повисла пауза. Такая длинная, что я уже подумал, что нас разъединили.
- А... - голос дрогнул. - А вы кто будете? Покупатель? Или так, баловства ради?
- Покупатель, - твёрдо сказал я. - Если, конечно, она ещё не продана.
- Не продана, - голос стал чуть живее. - Кому она нужна, родимая... Сто лет стоит, сто лет простоит. Вы приезжайте, поглядите сначала. А там уж решите. Деньги - дело наживное, а место... место особенное. Сами поймёте.
Мы договорились о встрече. Старик, которого звали дедом Макаром, объяснил, как добраться. Сначала поездом до маленькой станции, потом автобусом до райцентра, а дальше пешком, километров пятнадцать через лес, по старой, давно заброшенной дороге. «Дорога, она, конечно, заросла, - предупредил он. - Но вы не бойтесь, не заплутаете. Там вдоль неё столбы телеграфные ещё стоят, гнилые уже, но заметные. По ним и идите. А как столбы кончатся, так и урочище начинается. Там она и стоит. Красавица».
Через три дня я уже сидел в вагоне поезда, глядя, как за окном мелькают берёзовые рощи, покосившиеся избы, бескрайние поля. Город оставался позади, и с каждым километром дышать становилось легче. Грудь, которая последние месяцы была сдавлена невидимым обручем, вдруг расправилась. Я даже не заметил, как впервые за долгое время улыбнулся. Просто так, без причины.
До райцентра я добрался к вечеру. Заночевал у какой-то бабки на постое, а наутро, чуть свет, отправился в путь. Дед Макар оказался прав: дорога действительно заросла. Но столбы стояли. Кривые, трухлявые, с обломанными верхушками, но они указывали путь. Я шёл по ним, как по нитке, которая должна была привести меня к разгадке. К разгадке чего? Я и сам не знал. Но чувствовал, что иду правильно.
Лес вокруг был дикий, настоящий. Пахло прелой листвой, грибами, какой-то особенной лесной сыростью. Под ногами хлюпал мох, иногда попадались лужи, оставшиеся после недавних дождей. Тишина стояла такая, что звон в ушах появлялся. Но это был не тот звон, от которого болит голова, а какой-то чистый, высокий, будто сама земля пела на недоступной человеческому уху ноте.
Я шёл часа три, может, четыре. Устал, вымок, натёр ногу. Уже начал сомневаться, не зря ли я вообще ввязался в эту авантюру. И тут столбы кончились. Я вышел на опушку и замер.
Передо мной, на довольно большом открытом пространстве, поросшем высокой, по пояс, травой, стояла она. Колокольня.
И знаешь, что самое удивительное? Она была прекрасна. Даже сейчас, в своём заброшенном, полуразрушенном состоянии. Это было высокое, стройное сооружение из красного кирпича, сужающееся кверху. Внизу, в основании, она была массивной, с широкими арками, которые, видимо, когда-то были входом или проёмами для хозяйственных нужд. А выше, метрах в двадцати от земли, начиналась та самая водонапорная часть - круглый, чуть более широкий барабан, где, наверное, раньше находился бак. А над ним, ещё выше, надстроенная уже позже, звонница - арочные проёмы, в которых угадывались гнёзда для колоколов. Колоколов не было. Только пустота. И над всем этим - шпиль, увенчанный проржавевшим, покосившимся флюгером в виде петушка.
Солнце как раз вышло из-за туч и осветило колокольню. Кирпич, местами тёмный от времени и сырости, вспыхнул тёплым, золотисто-розовым светом. По стенам побежали длинные тени от стоящих рядом редких берёз. И мне вдруг показалось, что это не просто старая, никому не нужная постройка. Это памятник. Памятник людям, которые её строили, которые верили, которые молились, которые жили здесь когда-то. И даже сейчас, опустевшая, без колоколов, без воды, без людей, она излучала какую-то удивительную силу. Силу спокойствия.
Я подошёл ближе. Трава вокруг была мокрой, росы хватило бы, чтоб выкупаться. Где-то в зарослях застрекотала сорока, за ней другая. Птицы явно обсуждали моё появление. Я обошёл колокольню вокруг. С одной стороны, в основании, была небольшая, обитая почерневшим железом дверь. Я толкнул её - она не поддалась. Толкнул сильнее - заскрипела, но открылась. Внутри пахло сыростью, мышами и ещё чем-то неуловимо сладковатым, похожим на старый мёд или сушёные яблоки. В лицо пахнуло холодом.
Я шагнул внутрь. Глаза привыкли к темноте не сразу. Свет проникал только через открытую дверь и через щели в кирпичной кладке. Я разглядел винтовую лестницу, чугунную, литую, которая уходила куда-то вверх, в темноту, и терялась там. Ступеньки были покрыты толстым слоем пыли и птичьего помёта. Кое-где на них лежали сухие ветки, перья, какой-то мусор.
И вот тут, знаешь, во мне что-то шевельнулось. Не страх, нет. А какой-то древний, почти забытый азарт. Мне захотелось подняться. Забраться на самый верх, туда, где звонница, где этот покосившийся петушок. Посмотреть на мир с высоты. Увидеть то, что видели оттуда люди сто лет назад.
Я поставил ногу на первую ступеньку. Она жалобно скрипнула, но выдержала. Поставил вторую ногу на вторую ступеньку. Опять скрип. Я подождал, прислушался к себе. Колени не дрожали, сердце билось ровно. Тогда я начал подниматься.
Лестница была узкая, вилась по спирали вдоль внутренней стены. Чем выше я забирался, тем темнее становилось. Приходилось ощупывать ступени ногой, держаться за ржавые, холодные перила. Где-то на полпути я остановился перевести дух. В стене было небольшое окошко-бойница. Я выглянул в него. Внизу, далеко-далеко, зеленело море травы, и верхушки деревьев казались маленькими кустиками. У меня слегка закружилась голова, и я крепче вцепился в перила. «Высота - это не моё», - подумал я. И чуть было не повернул назад.
Но тут я вспомнил ту пустоту, с которой жил последние месяцы. Ту апатию, то безразличие ко всему. И подумал: а чем этот страх перед высотой хуже того страха, который я испытывал каждое утро, открывая глаза? Тот страх был хуже. Тот был липкий, холодный, он забирался под кожу и высасывал жизнь. А этот - нормальный, человеческий, понятный. Я его хотя бы мог назвать.
- Ладно, - сказал я сам себе вслух. Голос прозвучал глухо, но уверенно. - Пошли дальше.
Я продолжил подъём. Ещё один виток, ещё один. Ступени становились круче, перила тоньше. Воздух изменился - он стал свежее, в нём чувствовался ветер. Я понял, что приближаюсь к звоннице. И вот, сделав последний шаг, я оказался на небольшой площадке, откуда в арочные проёмы лился ослепительный свет.
Я зажмурился. А когда открыл глаза, у меня перехватило дыхание.
Это было неописуемо. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался лес. Зелёный, бескрайний, волнистый, как море в штиль. Он уходил за горизонт, сливаясь там с голубой дымкой. Кое-где среди зелени блестели изгибы реки, виднелись жёлтые пятна полей, тёмные крапинки деревенек, которые отсюда казались игрушечными. Небо было высокое, чистое, и облака плыли по нему медленно, величественно, как белые корабли.
Я стоял и смотрел. Смотрел, забыв дышать. Ветер, настоящий, сильный, свободный ветер трепал мои волосы, задувал за воротник, свистел в пустых проёмах. И мне казалось, что он выдувает из меня всю ту пыль, всю ту гниль, всю ту пустоту, что скопилась за эти годы. Выдувает и уносит прочь, в этот бескрайний лес, растворяет в этом небе.
Не знаю, сколько я так простоял. Может, минуту, может, час. Время там текло по-другому. Оно не измерялось часами и минутами. Оно измерялось вздохами ветра, полётом птицы вдали, сменой света на верхушках деревьев.
Потом я перевёл взгляд на саму звонницу. Это было круглое помещение с четырьмя большими арочными окнами без стёкол. Под каждым окном, в стене, были устроены глубокие ниши - видимо, те самые гнёзда для колоколов. В одной из ниш я заметил что-то тёмное, прикрытое куском ржавой жести. Я подошёл, отодвинул жесть. И увидел небольшой, обитый потускневшей медью сундучок.
Сердце у меня ёкнуло. Клад? Настоящий? В заброшенной колокольне? Я попробовал поднять крышку - она не поддалась. Замок, маленький, но крепкий, висел на месте. Я не стал его ломать. Вместо этого я сел на пол, прислонившись спиной к тёплому кирпичу, и просто сидел, глядя на этот сундук. И вдруг мне стало смешно. До слёз смешно. Я, городской житель, аналитик, который привык всё просчитывать, сижу наверху заброшенной колокольни, рядом с каким-то старым сундуком, и чувствую себя... живым. По-настоящему живым. Впервые за долгое время.
Внизу меня ждал дед Макар. Он, оказывается, жил неподалёку, в небольшой избушке, на краю урочища. Когда я спустился (спускаться было страшнее, чем подниматься, ноги дрожали, а ступеньки казались ещё уже), я пошёл искать его.
Избушка нашлась быстро. Маленькая, почерневшая от времени, но с весёлыми белыми наличниками и цветущей геранью на окне. Дед Макар сидел на завалинке, курил самокрутку и щурился на солнце. Увидев меня, он не удивился. Только кивнул и сказал:
- Залазь, гостем будешь.
Мы сидели с ним на крыльце, пили чай из мяты с диким мёдом, и я рассказывал ему про город, про работу, про свою пустоту. А он слушал и молчал. Иногда качал головой, иногда покряхтывал. А потом, когда я замолчал, сказал:
- Эх, милок. Ты ищешь, где плохо, а надо искать, где хорошо. Ты на себя посмотри: ты же как тот колокол без языка. Висишь, форму имеешь, а звука нет. Потому что не по ком звонить. Не для чего.
- А для чего? - спросил я.
- А вот это ты сам должен найти, - ответил дед. - Не я тебе указчик. Но место это, - он кивнул в сторону колокольни, - оно просто так не открывается. Оно тех принимает, кто ищет. А ты, видать, ищешь. Раз дошёл.
Я рассказал ему про сундук наверху. Дед Макар оживился, глаза его блеснули.
- Ах ты, батюшки! - всплеснул он руками. - Неужто тот самый? Прадед мой, царство ему небесное, рассказывал, будто в двадцатых годах, когда церковь нашу закрывали и колокола снимать приехали, местные мужики один колокол, самый малый, да самый звонкий, спрятали. Чтобы не достался. Якобы на колокольне его и схоронили, в тайнике. А где - забыли. Или никто не узнал. С тех пор ищут, да всё без толку. А тут... ты нашёл.
- Да не колокол я нашёл, - засмеялся я. - Сундук какой-то ржавый.
- А в сундуке что? - дед Макар даже привстал.
- Не знаю. Замок висит. Не открывал.
- Ну так пошли! - дед Макар засуетился, полез в сени, вытащил оттуда старый, тяжёлый молоток и зубило. - Пошли, поглядим, что там прадеды наши схоронили.
Мы снова пошли к колокольне. Дед Макар, несмотря на возраст, шагал бодро, даже резво. Подъём наверх дался ему тяжело, он несколько раз останавливался, тяжело дышал, но упрямо лез вперёд. На площадке звонницы он долго озирался, гладил руками кирпичи, крестился на пустые проёмы. Потом подошёл к нише, где лежал сундук, и перекрестился снова.
- Ну, с Богом, - сказал он и одним ударом молотка сбил замок.
Крышка со скрипом отворилась. Внутри, на слое почерневшей от времени ветоши, лежал... маленький колокол. Чуть больше футбольного мяча. Тёмной, зеленовато-серой бронзы, с едва заметным узором по краю. И язык у него был на месте - тяжёлый, кожаный, привязанный к колоколу сыромятным ремешком.
Дед Макар ахнул и опустился на колени прямо в пыль и птичий помёт. Я стоял рядом и не знал, что делать. А он протянул руки, взял колокол, прижал к груди и заплакал. Старик плакал, как ребёнок, беззвучно, и слёзы текли по его морщинистым щекам и капали на древнюю бронзу.
- Дождался, - шептал он. - Родимый, дождался. Сто лет молчал, а теперь заговоришь.
Он поднялся, поставил колокол на край арочного проёма, взял язык и легонько качнул его. Раздался звук. Негромкий, но удивительно чистый, глубокий, как удар сердца. Он полетел над лесом, разбегаясь кругами, затихая где-то далеко-далеко. И мне показалось, что в ответ ему где-то в лесу тоже что-то отозвалось. Может, эхо, может, птица, а может, сама земля.
Мы спустились вниз уже затемно. Дед Макар нёс колокол, завёрнутый в свою же рубаху, как младенца. В избушке он поставил его на стол, зажёг лампаду и долго сидел молча, глядя на него. Потом посмотрел на меня.
- Ну, спасибо тебе, мил-человек, - сказал он просто. - Не знаю, кто ты и откуда, но спасибо. Ты нам веру вернул. Выходит, не перевелись ещё на земле русской люди, которым не всё равно.
- Да я ничего не делал, - смутился я. - Случайно нашёл.
- Случайно, - усмехнулся дед. - Нет ничего случайного, милок. Всё промысел. Ты зачем сюда пришёл? Душу лечить. А душу лечат не в одиночестве, а в деле. В добром деле. Ты нам колокол вернул, а мы тебе... мы тебе, может, что поважнее дадим.
- Что? - спросил я.
- А вот поживёшь тут малость, сам поймёшь.
Я остался. Сначала на неделю, потом на месяц, потом на всю осень. Помогал деду Макару по хозяйству: дрова колоть, печь топить, картошку копать, крышу чинить. А в свободное время лазил на колокольню. Я её, можно сказать, изучил вдоль и поперёк. Каждый кирпичик, каждую трещинку. Я приносил туда столярный инструмент и потихоньку начал чинить лестницу. Ступеньки, которые были совсем гнилые, заменял новыми досками. Перила подтягивал, ржавые болты менял. Работа была тяжёлая, кропотливая, но она мне нравилась. Впервые за долгое время я видел результат своих трудов. Вот была дыра - я её заделал. Вот шаталась ступенька - я её укрепил. Мир вокруг меня обретал осязаемость. Я перестал быть наблюдателем, я стал строителем.
А колокол... колокол мы повесили. Не на самом верху, а пониже, на той площадке, где я его нашёл. Дед Макар смастерил простую деревянную балку, приладил колокол, и теперь каждый вечер, перед закатом, мы вдвоём поднимались на колокольню и звонили. Сначала робко, неумело, потом всё смелее, всё звонче. Звук разносился над лесом, над урочищем, над заброшенной деревней. И казалось, что лес оживает. Птицы замолкали, прислушиваясь, звери затихали в своих норах. А потом, через минуту-другую, жизнь возвращалась, но уже какая-то другая. Более наполненная, что ли.
Ко мне стали приходить люди. Ну, как люди - местные старики из соседних, ещё живых деревенек. Услышав звон, они сначала крестились, не веря своим ушам. А потом, узнав, что колокольня заговорила, потянулись сюда. Кто с гостинцем, кто с советом, кто просто так, посидеть, послушать. И я, городской житель, аналитик, который год назад не мог ни с кем разговаривать, вдруг обнаружил, что мне с ними интересно. Они рассказывали истории. Каких историй я в жизни не слышал! Про войну, про голод, про любовь, про то, как строили эту колокольню, как тайком молились в ней в советские годы, как прятали иконы, как ждали и верили.
Одна бабка, восьмидесятилетняя, с глазами как у девчонки, рассказала мне, как в войну здесь, на колокольне, укрывали раненого лётчика. Немцы были рядом, в деревне, а его сбили, и он упал в лес. Местные мальчишки нашли его, притащили сюда, на колокольню, и прятали до прихода наших. Кормили, поили, перевязывали. И всё это под носом у врага. А колокол тогда молчал, конечно, его уже сняли. Но он, пустой, без языка, всё равно как-то оберегал их. Стоял, как страж.
- А лётчик тот потом что? - спросил я.
- А выжил, - улыбнулась бабка. - После войны приезжал, искал нас. Да не нашёл. Деревни-то уже не было, разъехались все. А колокольню нашёл. Стоял тут, на этом самом месте, плакал. И крестился. Говорил, здесь его второй раз родили.
Я слушал эти истории, и во мне что-то менялось. Пустота, которая жила внутри, заполнялась. Не быстро, по капельке. Каждым рассказом, каждым ударом колокола, каждым прожитым здесь днём. Я переставал быть просто телом, которое функционирует. Я становился частью чего-то большего. Частью этой земли, этих людей, этой истории.
Однажды, в конце осени, когда уже выпал первый снежок, я снова поднялся на звонницу один. Дед Макар прихворнул, остался дома. Я постоял, посмотрел на заснеженный лес, на серое небо, с которого сыпались редкие снежинки. Потом подошёл к колоколу и ударил. Звук поплыл над белой тишиной, чистый и печальный. И вдруг я отчётливо понял то, что, наверное, должен был понять уже давно. Я понял, что не зря приехал сюда. Что я не потерялся, а, наоборот, нашёлся. Нашёл себя не в графиках и цифрах, не в чужих ожиданиях и социальных нормах, а здесь, в этой глуши, в этой работе, в этом звоне. Нашёл в том, что могу быть полезен. Могу чинить лестницу, могу колоть дрова, могу слушать стариков, могу звонить в колокол, чтобы им было не так одиноко встречать вечер.
Я спустился вниз и пошёл к деду Макару. Он лежал на печи, укутанный в тулуп, и кашлял.
- Дед, - сказал я. - Я, наверное, останусь здесь. Насовсем.
Он посмотрел на меня из-под насупленных бровей, долго и пристально. Потом улыбнулся в усы.
- А я уж думал, когда ж ты скажешь, - прошамкал он. - Ждал. Думал, может, не дорос ещё. А ты, выходит, дорос. Ну, оставайся. Места много. А нам, старикам, помощник нужен. Да и колокол без присмотру оставлять нельзя. Он теперь твой, считай. Ты его нашёл.
Вот так я и стал звонарём. Хотя какой из меня звонарь? Так, любитель. Но каждое утро, на рассвете, и каждый вечер, на закате, я поднимаюсь на колокольню и звоню. Летом и зимой, в дождь и снег, в жару и стужу. Руки уже привыкли, язык колокола слушается. Звук теперь получается разный: утром - светлый, зовущий, вечером - глубокий, умиротворяющий.
И знаешь, что удивительно? Люди слышат. Даже те, кто живёт за много километров отсюда, в соседних деревнях, говорят, что слышат наш звон. Говорят, он помогает. Кому - проснуться, кому - успокоиться, кому - вспомнить о чём-то важном. Может, это самовнушение, может, и правда так. Не мне судить.
Но одно я знаю точно: тот вечер, когда я впервые поднялся на эту колокольню, испугался высоты, но не повернул назад, стал для меня поворотным. Я сделал шаг вперёд, когда колени подкашивались. И этот шаг изменил всё. Всю мою жизнь. Я перестал бояться. Не высоты - её я до сих пор немного побаиваюсь, особенно когда ветер сильный. Я перестал бояться самого главного - пустоты внутри. Её больше нет. Есть я, есть колокол, есть лес, есть небо, есть люди, которым нужен этот звон.
Приходят сюда и другие. Редко, но приходят. Кто-то забредёт случайно, кто-то по слухам, кто-то, как я когда-то, ищет себя. Некоторые остаются на день, на два, помогают по хозяйству, слушают звон, уходят. А один парень, молодой совсем, из города, тоже, как я, потерянный, остался. Живёт теперь в соседней избе, помогает мне с колокольней. Мы с ним вдвоём за зиму крышу перекрыли, новые ступеньки на лестнице сделали, даже прожектор маленький наверху приладили, чтобы вечером звонницу было видно. Он, кстати, и придумал: «Пусть, - говорит, - как маяк будет. Для заблудившихся». А что, правильно. Колокольня - она и есть маяк. Только не для кораблей, а для душ.
Дед Макар прошлой зимой умер. Тихо, во сне. Я его в той же позе и нашёл - на печи, с улыбкой на лице. Перед смертью он мне ключи от избы оставил и наказ: «Звони, не переставай. Пока звон идёт, и жизнь идёт. Замолкнет - и всё застынет. Понимаешь?»
Я понимаю. Теперь понимаю.
Колокол наш, кстати, не простой оказался. Приезжал потом один искусствовед из области, посмотрел, ахнул. Говорит, работа известного мастера, семнадцатый век, огромная редкость. Предлагал забрать в музей, денег сулил. Я отказался. Он обиделся, уехал, сказал, что я варвар и не понимаю ценности. А я, может, и не понимаю. Для меня ценность не в деньгах и не в музейных витринах. Для меня ценность - в том звуке, который он издаёт каждое утро и каждый вечер. В том, как затихает лес, когда мы звоним. В том, как светлеют лица людей, которые приходят сюда послушать. Вот это и есть настоящая ценность.
Сейчас весна. Снег почти стаял, набухают почки на берёзах, скоро прилетят птицы. Сижу я на крыльце деда Макара, смотрю на колокольню. Она стоит, красавица, красным кирпичом на фоне голубого неба. Солнце садится, и её шпиль с петушком горит, как свеча. Скоро надо будет идти, звонить вечерний звон. А пока сижу, думаю.
И вот о чём я думаю. О том, что каждый из нас - этакая колокольня. Стоим мы в поле жизни, высокие или низкие, старые или новые, целые или полуразрушенные. И внутри у каждого есть колокол. Кто-то его прячет глубоко, в тайнике, и забывает про него. Кто-то бережёт как зеницу ока, но боится ударить, потому что страшно - вдруг звук будет не тот, некрасивый, фальшивый? А кто-то, как я когда-то, даже не знает, что у него внутри колокол есть. Ходит, мается, пустоту чувствует.
А чтобы колокол зазвучал, нужно всего ничего. Нужно, чтобы кто-то пришёл и помог его найти. Или чтобы обстоятельства так сложились, что сам докопаешься. Или чтобы внутри, в самой глубине, что-то ёкнуло и захотело зазвучать. И тогда - тогда начинается самое главное. Потому что когда колокол зазвучит, он уже не замолчит. Он будет звать, будить, тревожить, радовать, утешать. Не только того, кто в него звонит, но и всех вокруг. Всех, кто готов услышать.
Вот так и я. Был пустой, ржавой водонапорной башней, которую переделали неизвестно во что. А стал... не знаю, кем стал. Просто человеком, который звонит в колокол. И этого достаточно. Этого, оказывается, более чем достаточно, чтобы быть счастливым.
А ещё я понял про страх. Помнишь, с чего я начал? Про то, как колени подкашиваются, а идти надо. Так вот, я теперь точно знаю: храбрость - это не когда ты не боишься. Храбрость - это когда ты боишься так, что зубы стучат и ладони потеют, но всё равно идёшь. Потому что знаешь: если не пойдёшь, то так и останешься стоять внизу, у подножия, и всю жизнь будешь гадать, что там, наверху. А если пойдёшь, пусть даже со страхом, пусть на дрожащих ногах, то увидишь такое, от чего вся жизнь перевернётся. Увидишь лес с высоты птичьего полёта. Увидишь закат сквозь арочные проёмы. Увидишь себя настоящего.
Так что, если когда-нибудь забредёшь в наши края, в урочище Старый Погост, и услышишь звон, знай: это я. Это мы с пареньком, который остался, звоним. Заходи, коли услышишь. Места много, чай с мятой найдётся. Посидим, поговорим. А если захочешь, и на колокольню поднимешься. Не бойся. Лестница теперь крепкая, я её своими руками чинил. Ступеньки не подведут. А если страшно будет - вспомни, что наверху тебя ждёт звон. Самый чистый звук на свете. И этот звук стоит того, чтобы преодолеть любой страх. Любой.
И всё-таки, знаешь, о чём я думаю чаще всего, глядя с этой высоты на бескрайние леса и слушая, как ветер играет в пустых проёмах? О том, что каждый из нас приходит в этот мир с одним-единственным, самым важным заданием - найти свой собственный колокол. Тот самый, который звучит в унисон с твоим сердцем. Искать его можно долго, можно всю жизнь проблуждать в потёмках, натыкаясь на чужие, фальшивые, медные побрякушки. А можно однажды, испугавшись до дрожи, сделать первый шаг вверх по ржавой, шаткой лестнице, чтобы наверху, превозмогая головокружение, вдруг понять: вот оно. То самое. Тот звук, ради которого стоило родиться, стоило бояться, стоило идти. И когда этот звук, наконец, разольётся над миром, ты уже никогда не будешь прежним. Потому что ты стал частью этого звона. А звон стал частью тебя. И всё вокруг - лес, небо, люди, даже тишина - обретает вдруг утраченную было глубину и смысл. И это, пожалуй, и есть то самое чудо, которое мы так долго ищем, не замечая, что оно всегда было рядом. Просто спало. И ждало своего часа. Ждало, когда кто-то, набравшись храбрости, ударит по нему, как по кремню, и высечет искру. Искру жизни.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.