На Руси супругам дозволялось делить ложе лишь до определённых лет. Чтобы постичь истоки этого правила, необходимо погрузиться в пучину истории.
Летопись Руси можно начать с дохристианской эпохи — времен общинной вольницы. Тогда отношения между мужчиной и женщиной были проще: искра симпатии могла разжечь пламя близости. Хотя точных свидетельств не сохранилось, в ночи на Ивана Купалу, говорят, горели костры свободных чувств, на миг оттесняя супружескую верность. Дитя, рождённое вне брака, не несло матери клейма позора. Новый член общины был благом — ведь численность рода означала его силу.
С крещением Руси жизненный уклад стал меняться. Церковь повела неумолимую черту:
Рождение детей отныне должно было свершаться лишь в браке, освящённом перед Богом.
Близость между супругами дозволялась единственно для продолжения рода.
Из этих догм прорастали обычаи. Взглянем на некоторые:
За девушками на выданье устанавливался строгий надзор. В знатных семьях дочерей нередко заточали в теремах или светлицах — в горделивом уединении. Отсюда корни сказочного сюжета о девице в башне, ждущей избавителя. Но подлинной преградой для жениха были не драконы, а родня невесты, которую следовало убедить в своей достойности. В затворе девушки вели тихую жизнь за рукоделием, готовя приданое, слушая речи нянек. Мужчины, кроме отца или священника, в их покои не допускались.
В крестьянских семьях, где все трудились, содержать девушку в неге затворничества было немыслимо. Надзор поручали отцу или братьям, хотя уследить удавалось не всегда.
Стремясь сбросить с себя бремя опеки, родители спешили выдать дочь замуж как можно раньше. Порой это доходило до крайностей. Князь Ярослав даже установил законный барьер, разрешив брак с 13 лет для девушек и с 15 — для юношей. Вероятно, это была реакция на ещё более ранние союзы.
При таких ранних браках тридцатилетний возраст уже считался закатом. Летописи подтверждают: женщина в 35 лет нередко воспринималась как старица, и тому были причины. Уровень врачевания был низок, а к этим годам многие уже нянчили внуков. Всё вращалось вокруг репродуктивной функции, которая, даже ныне, имеет свои пределы. Беременность в 40-50 лет была и остаётся исключением.
И здесь мы возвращаемся к церковной доктрине, дозволявшей близость лишь для зачатия. Когда женщина вступала в пору, когда деторождение становилось невозможным (примерно с 40-50, а часто и с 40 лет), совместный сон с супругом начинал считаться греховным. Им предписывалось ложиться раздельно.
Однако у этой медали была и обратная сторона. Жажда близости у многих тлела и в зрелые годы. В патриархальном мире переживания женщин часто оставались безгласными, тогда как мужчины искали выход. Нередки были случаи, когда зрелый муж, лишённый супружеского ложа, обращал взор на невестку или иных молодых женщин в своём кругу.
Этот обычай раздельных лож в зрелости, несмотря на церковную строгость, в крестьянской среде часто соблюдался лишь формально. В тесной избе, под одной крышей с детьми и внуками, найти уединение было трудно. Сама жизнь — необходимость нянчить внуков, хворь одного из супругов, общая усталость от непосильного труда — вела к раздельному сну. Церковный запрет лишь освящал эту бытовую нужду, придавая ей высший смысл. Так правило следовало за реальностью, а не рождало её.
В купеческих и особенно дворянских домах, где пространства было вдоволь, а контроль церкви и общества неусыпен, традиция соблюдалась неукоснительно. Супружеские половины с отдельными опочивальнями стали нормой для состоятельных слоёв. Это было знаком благочестия и устоявшегося порядка. Отношения пары после завершения «детородного века» перетекали в плоскость общего хозяйства, духовной опоры и управления делами рода. Близость, если и случалась, тщательно скрывалась как постыдная слабость.
Установка на деторождение как единственную цель брака порождала и трагедии. Женщина, оказавшаяся бесплодной, часто пребывала в унизительном положении, даже если раздельное ложе для неё ещё не было предписано. Её могли открыто кори́ть в невыполнении главного предназначения. Это толкало мужей к связям на стороне в надежде на наследника. В таких случаях молчаливое порицание падало не на измену, а на бесплодную жену. Церковь, хоть и клеймила прелюбодеяние, на практике часто смотрела сквозь пальцы, если его плодом была «молитвенная» цель — рождение чада.
Постепенное смягчение этих суровых норм началось с петровских времён, когда европейские ветры стали проникать в быт высших сословий. Просвещение принесло идею о браке как о союзе не только для продолжения рода, но и для сердечной привязанности. Однако инерция вековых устоев была огромна. Даже в XIX столетии среди купечества и консервативного дворянства раздельное проживание супругов в зрелости оставалось обыденностью. Окончательно этот обычай канул в прошлое лишь с революционными бурями XX века, когда новые идеологии и урбанизация перекроили частную жизнь человека до неузнаваемости.