Века и тысячелетия сменяют друг друга, однако сущность человека остается неизменной. В современном мире множество браков распадается из-за супружеской неверности. Но и в прошлом далеко не все почитали брачный союз как нечто нерушимое.
Измена была знакомым явлением как для мужей, так и для жён. Однако отношение к ней в разные эпохи различалось кардинально. При этом мужчины, как правило, отделывались за свои похождения сравнительно легко. Рассмотрим, как общество и государство в различные периоды истории реагировали на неверность со стороны мужей.
Во времена Ярослава Мудрого мужчину признавали виновным в измене не просто за связь на стороне, а лишь если от этой связи рождался ребёнок. Церковь сурово осуждала такое поведение, и виновнику предстояло выплатить денежный штраф — своеобразную цену за нарушенную клятву.
Позднее наказание для нарушившего супружескую верность стало ещё мягче и чаще всего сводилось к душеспасительной беседе со священнослужителем в тишине монастырских стен.
В XIX столетии мужчину, уличённого в адюльтере, могли запросто не продвинуть по карьерной лестнице. Хотя официального закона на этот счёт не существовало, такая практика была обыденной. Об этом, в частности, с глубоким психологизмом пишет Лев Толстой в романе о трагической судьбе Анны Карениной, где карьера её мужа Алексея Александровича — хрупкое стекло, которое можно разбить одним неловким слухом.
Уже на основании этих примеров видно, что последствия для мужчин-изменников часто были несущественными, словно лёгкая рябь на воде. Обманутым жёнам, желавшим отомстить, обычно приходилось рассчитывать только на себя. Причём их месть чаще обрушивалась не на неверного супруга, а на его избранницу — словно гром, бьющий не в тучи, а в беззащитное дерево.
Наиболее решительные женщины прибегали к избиению соперниц или их публичному унижению. Делалось это не только словами, но и действиями: разлучницу могли вывалять в липкой грязи, вымазать дёгтем и сажей ворота её дома, разбить окна, оставив осколки стыда на пороге.
Некоторые обиженные супруги шли ещё дальше и пытались призвать на помощь тёмные силы, чтобы навести порчу на соперницу. Для этого использовались методы, от которых веет могильным холодом:
Мёртвая вода. Это была вода, оставшаяся после обмывания покойника. Считалось, что если напоить ею человека, то он начнёт чахнуть и вскоре умрёт. Насколько это было эффективно в действительности, судить сложно — быть может, умирали от страха.
Наговор на вещи. Чтобы навредить, использовали личные предметы или прядь волос возлюбленной мужа. Поэтому женщины тщательно следили за своими вещами, а всё, что могло стать подобным «материалом» (хотя о ДНК тогда и не ведали), немедленно предавали огню.
Изготовление «науза». Это было своеобразное кольцо, сплетённое из птичьих перьев и волос — тёмный оберег наоборот. Его тайком подбрасывали в жилище соперницы, а в идеале — зашивали в её подушку, чтобы кошмары стали явью.
Могильная земля. Её сыпали на порог дома, где проживала любовница, принося в её жизнь тлен и холод загробного мира.
Часть женщин не надеялась на колдовство и действовала более решительно. Они готовили ядовитые отвары из коварных растений и тихих грибов, пытаясь отпоить ими своих противниц. Нередко такие попытки оказывались успешными, и чаша страдания превращалась в чашу со смертельным дном.
Примечательно, что таким радикальным способом расправлялись не только с любовницами, но и с законными жёнами. То есть женщина, состоявшая в связи с женатым мужчиной, могла сама устранить его супругу, расчищая путь к чужому очагу.
Подобными зельями пользовались и в других ситуациях. Существует мнение, что две жены Ивана Грозного — кроткая Анастасия Романовна и юная Марфа Собакина — пали жертвами отравления. Окружавшие царя бояре, недовольные его выбором, могли устранить цариц, чтобы расчистить место для более выгодных для себя кандидатур. Разумеется, это были действия враждующих придворных группировок. Есть и другая, более мрачная версия: будто бы многочисленные фаворитки Грозного именно так — ядом и коварством — боролись между собой за его милость.
Несмотря на всю драматичность подобных эпизодов, в массовом сознании они оставались скорее исключениями, подтверждающими правило. Гораздо чаще измена мужа воспринималась обществом как досадная, но почти неизбежная житейская коллизия. Женщине, лишённой юридических рычагов воздействия, оставалось либо смириться с горькой долей, либо искать утешение в холодном камне церковных стен, либо, как уже было описано, обращать свой яростный гнев на соперницу, а не на супруга, чья вина в глазах патриархального мира часто считалась меньшей — словно простительный грех юности, даже если юности давно не было.
Такое положение дел было законодательно закреплено и в более поздние периоды. В Российской империи, согласно Уложению о наказаниях 1845 года, супружеская неверность стала рассматриваться как уголовное преступление лишь в случае «кровосмесительной» связи или «похищения чести» замужней женщины. Однако на практике преследование за адюльтер было редким и запутанным. Для возбуждения дела требовалось официальное заявление от пострадавшей стороны, которым женщины, опасаясь общественного позора и дальнейшего усугубления своего положения, часто не решались воспользоваться. Даже в случае доказанной вины мужчине обычно грозило лишь церковное покаяние или кратковременный арест, в то время как женщина-прелюбодейка могла быть приговорена к настоящему тюремному заключению — её стыд заключали в камень.
Идеологическая риторика советского периода, провозглашавшая равенство полов и освобождение от «буржуазных предрассудков», также мало что изменила в глубинных стереотипах. Хотя бракоразводный процесс был упрощён, а понятие «измена» исчезло из уголовных кодексов, двойные стандарты в общественной морали сохранились, уйдя в подполье, в шепоток кухонь. Мужская неверность часто трактовалась как простительная слабость или «геройский поступок», в то время как женская осуждалась гораздо строже — как падение. В партийной и хозяйственной среде развод из-за амурных похождений мужа мог негативно сказаться на карьере уже самой жены, которую могли заподозрить в «несознательности» или неумении «удержать» супруга, словно она была стражем, а не спутницей.
На протяжении столетий реакция на мужскую измену формировалась сложным переплетением церковных догм, светских законов и неписаных общественных норм, которые в совокупности создавали для мужчин своеобразную «буферную зону» ответственности — поле, где сеяли ветер, а пожинать бурю приходилось другим. Государство и общество предпочитали либо не замечать этого явления, либо наказывать его символически, перекладывая тяжкий груз моральных и бытовых последствий на хрупкие женские плечи. Эта историческая инерция, тяжёлая и неповоротливая, во многом объясняет, почему даже сегодня, при всей формальной равности прав, пережитки подобного двойного стандарта, как тени прошлого, продолжают проявляться в семейных конфликтах и общественных дискуссиях.