Карина проснулась в детской. На краю маленькой кровати. Ей казалось, она только закрыла глаза — а уже утро. Сухие глаза жгло, как от дыма, она плакала всю ночь. Тихо, в подушку. Так, чтобы никто не слышал и чтобы не разбудить сынишку.
Она осторожно поднялась. Ноги ватные, голова — тяжёлая. Пошла в ванную, стараясь не стукнуть дверцей шкафчика. Включила свет — и сама вздрогнула.
В зеркале на неё смотрела не Карина, а какая-то опухшая женщина с чужим лицом: веки налились, губы бледные, на лбу — ссадина, тонкая красная полоска. Она провела пальцем по коже — и тут же поморщилась.
— Ну здрасьте… — шепнула она самой себе. — Вот и «доброе утро».
Выйдя из ванной, Карина направилась на кухню, мимо спальни. Дверь была приоткрыта. Там, в темноте, храпел Виктор. Раскинув руки и ноги в разные стороны, он раскинулся на кровати. Карина задержала дыхание, как будто её дыхание могло его разбудить.
Она вошла на кухню, поставила чайник, нашла кружку. Кофе сыпала в чашку медленно, смотря задумчиво в одну точку. Она села за стол, обхватила кружку двумя руками — как грелку. Сердце стучало неровно: то быстро, то будто забывало, что оно вообще должно работать. И, как назло, в голову полезло то, что она обычно отталкивала: воспоминания.
…Мать. Её мать могла контролировать всё. С кем Карина общается, с кем дружит, что одевает. Могла стоять в дверях и говорить, не повышая голоса, но так, что внутри сжималось. Могла обвинить в том, чего не было.
Отец в эти моменты молчал. И от этого молчания становилось ещё хуже: как будто тебя уже заранее признали виноватой, и защищать некому.
Карина тогда сбежала из дома. Просто собрала рюкзак, сунула туда документы, пару вещей — и ушла. Страшно? Ещё как. Но страшнее было остаться.
И вот тогда она встретила его — Витю.
Сначала он казался спасением. Добрый, щедрый. Такой… взрослый. У него всё было «по делу». Он сам нашёл квартиру, сам сделал ремонт, сам купил мебель. Сам-сам-сам. И Карина, уставшая от материнского «ты без меня пропадёшь», подумала, что ей повезло с Витей.
— Кариш, ну чего ты переживаешь? — говорил он тогда. — Я всё решу.
А потом эти «я всё решу» стали звучать иначе.
Он был - дотошный, педантичный. Сначала это выглядело мило: аккуратные стопки полотенец, идеально ровные подушки, кружки ручками в одну сторону.
Потом — нет.
— Почему ты расставила так тарелки, ты специально?
— Что за красное полотенце ты купила, оно не подходит!
— Я тебе звонил, почему ты не отвечала?
— Ты так посмотрела на продавца, он тебе нравится?
Карина любила работу библиотекаря. Там было тихо. Там пахло бумагой и спокойствием. Там можно было быть наедине — с книжками, с людьми, которые шепчут, а не кричат.
— Зачем тебе эта работа? — однажды сказал Виктор. — Я обеспечиваю. Дома тебе лучше. Ты у меня умница, ты создана для семьи.
И Карина согласилась. Потому что слова звучали нежно. А за нежностью она ещё не умела видеть решётки.
Матвей родился — и она вдруг поняла, что попала в капкан. Потому что теперь у неё был не только страх за себя. Теперь был страх за сына. И этот страх цеплял крепче любого замка. А еще Виктор мог манипулировать ею с помощью ребенка.
…К вечеру того дня Карина готовила ужин. Нож стучал по доске, морковь ложилась ровными кружочками. Матвей бегал по кухне с машинкой, делал «ж-ж-ж», и этот «ж-ж-ж» был единственным тёплым звуком в квартире.
Карина расставляла приборы по местам — идеально, вилка и ножик на одном уровне. Не потому, что ей нравилось. А потому что она боялась. Боялась отпечатка на стакане. Боялась крошки на столе. Боялась, что Виктор увидит «не так» — и наказание придёт мгновенно.
Дверь хлопнула.
Виктор вошёл, снял пиджак… и повесил сам на плечики. Не протянул Карине, как обычно. Этот жест был странным. И от этой странности у неё внутри всё холодело.
В руках у него был шикарный букет роз. Огромный. Красивый — для кого-то. Карина терпеть не могла розы. Она любила альстромерии. Лёгкие, будто живые. Но он никогда не запоминал.
Он подошёл, обнял её — крепко.
— Прости, Кариш.
Карина улыбнулась. Автоматически. Улыбка сама вылезла на лицо, как защитная маска.
— Угу… — только и выдавила она, и пошла ставить цветы в вазу.
Она боялась. Очень сильно. Потому что знала этот сценарий. «Прости» у Виктора часто означало: сейчас будет проверка. Сейчас он найдёт, к чему придраться. Сейчас он покажет, кто здесь хозяин.
Холодок пробежал по спине. Хлеб. Она забыла купить хлеб.
И будто читая мысли, Виктор — спокойно, почти ласково — спросил:
— А хлеб где?
Карина замерла. Прямо с вазой в руках. Воздух стал густым, как кисель.
— Я… забыла купить, — прошептала она.
— Ладно. Поем без хлеба.
А Карина продолжала стоять, прижав плечи, не понимая — это уже всё? или только начало? Она не знала, чего ожидать. Потому что в прошлый раз — из-за того, что она не купила чай — он толкнул её, что она ударилась об стену.
— Кариш, милая, ты чего? Садись. Расскажи, как день провела, — как ни в чём не бывало говорил он.
И не слушая ответ, начал рассказывать, какие на работе глупые коллеги. О коллегах он всегда говорил плохо. Работал он заместителем директора в крупной строительной компании, и в его рассказах все вокруг были ленивыми и недостойными. Кроме него.
Карина кивала и поддакивала.
Ночью Матвейка спал крепко. Дышал ровно, как маленький моторчик. Карина вышла из душа и увидела, как Виктор сидит… с её косметичкой. Она остановилась в дверях. Сердце бешено заколотилось, началось..
— Это что? — он поднял голову и показал ей новую красную помаду.
Карина сглотнула.
— Помада, — шёпотом сказала она.
— Для кого ты купила?
— Вить, ты что? Я всегда покупаю…
— Красную помаду?
Он встал. Медленно. Подошёл вплотную. Вплотную так, что ей пришлось запрокинуть голову. И посмотрел прямо в глаза.
— Я думал, ты другая. Я думал, ты настоящая, не как эти все искусственные куклы, которым нужны только деньги… а ты долго прикидывалась…
Карина почувствовала, как внутри ее накрывает жуткий страх от которого похолодели ладони.
— Вить… ты болен. Вить, это уже не нормально.
Дальше — провал. Короткий. Как выключенный свет.
И вот она уже лежит на полу, и её голова ужасно раскалывается. В ушах звенит.
Дверь входная хлопнула. Карина попыталась встать — и тут же рухнула от боли. Схватилась за голову, посмотрела на ладонь… кровь. Вместо паники — в глазах у неё вспыхнул огонь. Такой, который появляется, когда ты понимаешь: или сейчас, или никогда.
Она знала мужа. Она была уверена, что он пойдёт в бар на всю ночь — это было не раз. Ночью он «отпускал поводок». Днём — нет. Дома он поставил камеры и как-то заявил, что на рабочем компьютере смотрит, чем она занимается. Сказал это с улыбкой. Будто шутка. А она тогда улыбнулась в ответ… и поняла, что это не шутка.
Именно в такие моменты, когда он уходил в бар, Карина готовилась к побегу. Вещи были в сумках у соседки. Деньги она откладывала с каждой возможности. Это была проблема, потому что покупки были безналичными, а чеки она предоставляла ему. Контроль до копейки.
Документы достать было сложно. Сейф. Пароль. Карина долго ловила момент, чтобы подглядеть. И поймала — когда Витя напился. Тогда она обманным путём попросила достать свидетельство о рождении «для садика»… и увидела код, который он набирал.
Сейчас она действовала быстро. Руки тряслись, но работали. Сейф щёлкнул. Документы — в сумку.
Она разбудила пятилетнего Матвея, одела его на автомате. Тот ничего не понял спросонья и молча следовал за матерью, как маленький сонный котёнок.
Постучала к соседке. Прислушалась. Напряглась, когда лифт поехал.
Вера Алексеевна открыла дверь и встревоженно посмотрела на Карину.
— Заходите.
— Ну вот и всё, Вера Алексеевна… спасибо вам за помощь. Если бы не вы, я бы не решилась никогда.
Вера Алексеевна вздохнула, посмотрела на Матвея — и её глаза стали мокрыми.
— Пусть у тебя всё будет хорошо, деточка. Как устроишься — дай знать.
Карина кивнула. Она боялась расплакаться прямо сейчас, потому что слёзы — это слабость, а ей нужна была сила.
Они вышли на улицу. У подъезда ждал чёрный микроавтобус.
Карина подняла глаза на окна высоченного дома. Там, наверху, была её прежняя жизнь.
Она выдохнула.
— Поехали, — сказала она тихо, будто сама себе дала команду.
Автомобиль привёз их к большому коттеджу, напоминавшему больницу. Светлый, строгий. У ворот стояла женщина средних лет и приветливо улыбалась.
— Ну наконец-то, Карина. Я так переживала.
— Мне очень страшно, Марина Григорьевна.
Марина Григорьевна кивнула — без лишних слов, как люди, которые видели слишком много похожих историй.
— Карин, ты не первая. Но ты должна понять: что бы ни произошло, как бы он ни извинялся — вернуть ничего нельзя.
— Знаю…
Карина взяла спящего мальчишку на руки и вошла в дом.
Это был кризисный центр, в котором по счастливой случайности работала дочь Веры Алексеевны. Знак, подумала тогда Карина. Судьба вдруг протянула ей ниточку. И если за неё не ухватиться — утонешь.
Туда не просто было попасть. Но это шанс, которым нужно воспользоваться.
Выбор новой жизни, шагая туда вместе со страхом.
Впервые за много лет Карина наконец почувствовала свободу. Она поняла, что словно по сценарию, она второй раз в жизни сбегает, но сейчас ее ждет совершенно другая жизнь.