Постапокалипсис — один из самых притягательных антуражей в искусстве: руины, островки жизни, обломки технологий и вечный вопрос “а что дальше?”. И какое же было удивление узнать, что одной из первых больших работ Хаяо Миядзаки стал не сказочный лес, не уютная деревенька и даже не полёт на метле, а телесериал про мир после катастрофы. Да ещё такой, который бодро смотрится и сегодня — не как музейный экспонат, а как живое приключение с характером.
«Конан — мальчик из будущего» вышел в 1978-м, задолго до “золотой” эпохи Ghibli. Это время, когда имя “Миядзаки” ещё не звучало как бренд, а его киноязык только собирался — из скорости, движения, любви к технике и подозрительности к “прогрессу”, который слишком часто приходит с сапогом на горле. И вот что удивительно: почти всё, за что мир потом полюбит Миядзаки, уже здесь. Просто без парадной рамки и культового шлейфа.
Сериал начинается так, что сразу понятно: человечество в этой вселенной не “пострадало”, а наигралось в силу. Большая война перевернула планету, материки ушли под воду, цивилизация осела на дне вместе со своей самоуверенностью. На поверхности остались острова, обломки старого мира и две модели будущего: одна — простая, человеческая, с рыбалкой, огородом и ручным трудом; другая — индустриальная, холодная, с дисциплиной, башнями и мечтой вернуть “великую мощь”. Этот конфликт — не фон. Он и есть мотор истории.
Конан растёт на маленьком острове, почти без общества — отсюда его странная сила: он прямой, упрямый, не умеет играть в тонкие социальные шахматы, зато умеет держаться за своё. В мир его выбрасывает встреча с Ланой — девочкой, которая становится не “принцессой для спасения”, а живым узлом всего сюжета. За ней охотятся люди из Индустрии — города-машины, где прогресс выглядит как клетка, а власть как привычка. И дальше сериал превращается в путешествие по миру руин: погони, побеги, морские дороги, воздушные штуки, новые союзники, чужие правила, которые приходится ломать или обходить.
Но “Конан” цепляет не тем, что там очередная борьба с очередным режимом. Он цепляет тем, что Миядзаки уже тогда умел делать редкое: показывать приключение так, будто оно происходит в настоящем пространстве, а не на условных задниках. Персонажи здесь двигаются не “мультяшно”, а физически: бег — это усилие, прыжок — это риск, падение — это боль. Сериал вообще будто сделан человеком, который влюблён в кинетику: мир всё время в движении, и за этим движением стоит режиссёрская мысль. Экшен не шумит ради шума — он объясняет характеры. Кто торопится, кто сомневается, кто привык давить, кто пытается ускользнуть.
У сериала потрясающее чувство техники — и это “техника Миядзаки”, особая. Он любит механизмы, конструкции, летательные аппараты, рычаги, тросы, железо — но не поклоняется им. Машина здесь никогда не становится “крутой игрушкой”; она всегда становится вопросом: у кого в руках эта сила и зачем. Индустрия — не просто “плохой город”, а соблазн вернуть контроль над миром любой ценой. И сериал довольно жёстко намекает, чем обычно заканчивается такое возвращение: если прежний мир погиб от гордыни, то зачем строить его заново теми же методами?
И вот тут возникает та самая “миядзаковская” мораль — без лекций и лозунгов. Мир можно собирать снова, но собирать его придётся вокруг людей, а не вокруг власти. Сериал очень тёплый, но не сахарный: он умеет быть смешным, бодрым, иногда почти авантюрным, а потом внезапно становится взрослым и серьёзным — когда речь заходит о цене приказов, цене амбиций и цене “великих планов”. В “Конане” удивительно много симпатии к обычной человеческой жизни — к тому, как люди едят, спорят, дружат, чинят, выращивают, спасают. И одновременно много злости к цивилизации, которая вместо жизни выбирает контроль.
В этом смысле “Конан” — почти идеальная точка входа в раннего Миядзаки. Видно, откуда потом вырастет “Навсикая” с её постапокалиптической экосистемой, видно предчувствие “Лапуты” с летающими мечтами и милитаристским зудом, видно даже будущую любовь к героям, которые спасают мир не “миссией”, а упрямой человечностью. И самое приятное — сериал не выглядит сырой заготовкой. Он выглядит самостоятельной работой с характером: живой, энергичной, местами почти дерзкой.
Конечно, у “Конана” есть возраст. Телевизионная структура иногда выдает повторяемость: погоня — передышка — снова погоня, злодеи порой рисуются крупнее, чем хотелось бы, а главному герою иногда будто слишком везёт. Но это не те слабости, которые портят впечатление. Скорее, это честная телесериальная “механика” эпохи: динамика важнее тонкой психологической градации. И всё равно сериал держится на другом — на режиссёрском темпераменте, на ощущении мира и на редком для постапокалипсиса чувстве надежды, которое не звучит наивно.
В итоге “Конан — мальчик из будущего” — не просто “забытый шедевр”, который приятно откопать ради галочки. Это сериал, который неожиданно напоминает простую мысль: Миядзаки никогда не был только про милоту. Он всегда был про выбор. Просто выбор у него почти всегда сделан в пользу жизни — даже тогда, когда вокруг руины.
Спасибо, что читаете.