Дорогие друзья, в прошлой главе мы рассказали о самом кровавом периоде борьбы за Канзас и о том, какую роль сыграл знаменитый аболиционист Джон Браун в эскалации этого конфликта. Теперь же нам необходимо на время покинуть далекие западные прерии и вернуться в Вашингтон, ведь там происходили не менее интересные события. На носу были очередные выборы, и именно на них должно было решиться, чью же сторону в борьбе Севера и Юга займет исполнительная власть. Страсти в столице накалялись, а на фоне канзасских перепетий и вопиющего нападения на сенатора Самнера предвыборная кампания и вовсе приобрела характер форменной истерии. Более того, в 1856 году произошел один из редких в американской политике случаев, когда в стране было не два, а целых три полноценных претендента на президентское кресло. А при определенных раскладах их могло оказаться и еще больше, настолько серьезным был раскол в партийном истеблишменте. Но обо всем по порядку.
Пиррова победа
Выборы 1856 и вправду были во многом уникальными и разительно отличались от вялой и малоинтересной кампании 1852 года. Помимо традиционных и хорошо известных всем демократов в них участвовали две совершенно новые политические силы: Республиканская и Американская партии (последняя более известна как Партия Ничего-не-Знаю). Причем к началу предвыборной гонки было совершенно неясно, какая из них в итоге станет главным конкурентом демократического большинства.
Незнайки сделали ход первыми и собрались на конвенцию уже в феврале. Главной задачей для них было сгладить противоречия между северной и южной фракциями, у которых были разные взгляды на происходящие в стране события, особенно на Акт Канзас-Небраска. Верх в итоге одержала коалиция незнаек-южан и их консервативно настроенных коллег из Нью-Йорка и Пенсильвании. Они отказались выпустить резолюцию, осуждающую злосчастный Акт, что абсолютно ожидаемо вызвало гнев их северных однопартийцев. Северяне устроили демарш и демонстративно покинули зал собрания. В кратчайшие сроки они организовали собственное политическое движение, получившее название Североамериканской партии, и даже выдвинули своего кандидата на пост президента - бывшего демократа из Массачусетса и спикера Конгресса Натаниэля Бэнкса. Тот, однако, понимал, что его партия слишком мала и не может рассчитывать на реальный успех. Поэтому Бэнкс задумал хитроумную комбинацию - он принял предложение североамериканцев, но только затем, чтобы снять потом свою кандидатуру в пользу республиканцев. Если они одержат победу, то можно будет рассчитывать на хорошую должность в новом кабинете.
К слову, о республиканцах. Первая в истории национальная конвенция этой партии состоялась в июне в Филадельфии. Вернее, официально слово "Республиканский" в названии съезда не звучало - лидеры партии попытались придать собранию общенациональный характер, объявив, что на него приглашаются все, кто выступает против отмены Миссурийского компромисса и политики нынешней администрации. Это было правильное решение - в начале своей жизни Республиканская партия представляла собой коалицию весьма разношерстных сил, в которую входили как бывшие виги, так и их противники - северные демократы - при достаточно ощутимом присутствии незнаек и других нативистских и националистических движений.
Наиболее очевидными претендентами на роль кандидата от республиканцев были известные всем Салмон Чейз и Уильям Сьюард. Это были умные, опытные и популярные политики, однако именно эти качества обеспечили им и множество врагов. Что самое неприятное, среди их противников были именно те группы избирателей, за которых боролись республиканцы — нативисты, бывшие демократы и консервативные виги. Кроме того, Сьюард и его давний соратник и менеджер Терлоу Уид небезосновательно полагали, что республиканцы вряд ли смогут одержать победу на первых же своих выборах. Партия просто еще не успела обрасти тем мясом, что позволит ей на равных бороться с могучими демократами, а посему стоит просто подождать четыре года. За это время Демпартия сама дискредитирует себя, и на этом фоне можно будет триумфально въехать в Белый Дом в 1860-м. Но кого же тогда выбрать? Республиканцам нужен был человек, который, во-первых, устроил бы всех, а, во-вторых, просто не успел бы запятнать себя никакими сомнительными действиями. И такой человек нашелся.
Им стал сорокатрехлетний Джон Фримонт, герой фронтира, один из завоевателей Калифорнии и сенатор от этого нового штата в 1850 - 1851 годах. Самый молодой кандидат в президенты на тот момент, Фримонт был последовательным противником рабовладения, отстаивая свободный статус Калифорнии, а затем и Канзаса, что сделало его популярной фигурой среди аболиционистского крыла республиканцев. При этом его женитьба на дочери известного миссурийского политика Томаса Харта Бентона позволила ему завести важные связи среди бывших демократов, особенно тех, что были недовольны текущим курсом партии. Требовалось только склонить на его сторону бывших вигов, что и было сделано путем номинации на пост вице-президента Уильяма Дейтона, выходца именно из этого политического движения.
Не менее важна для республиканцев была и предвыборная платформа. Будучи молодой партией, им крайне важно было объяснить своим избирателям, почему надо голосовать именно за них, и при этом не разозлить ни одну из своих многочисленных фракций. И в целом им удалось справиться с задачей. Официальная республиканская программа выступала против расширения рабовладения, осуждала Акт Канзас-Небраска, подтверждала право Конгресса запрещать рабство на новых территориях и настаивала на принятии Казнаса в качестве свободного штата. Чтобы успокоить бывших вигов в своих рядах, лидеры партии также призвали возобновить государственное финансирование инфраструктурных проектов, а именно прокладки трансконтинентальной железной дороги и строительства новых портов и каналов.
Разумеется, среди новоиспеченных республиканцев были и те, кто остался недовольным выбором Фримонта и официальной программой партии. В первую очередь, это были бывшие незнайки, которые лишились своего кандидата (Бэнкс снял свою кандидатуру в пользу Фримонта, как и планировал). Однако к 1856 году Ничего-не-знайство как политическая сила уже потихоньку сходила на нет, что и было продемонстрировано на съезде Американской партии. Потеряв часть своих членов, перебежавших к республиканцам, незнайки решили сделать ставку на проверенного человека. Им стал наш старый знакомый, бывший президент-виг Миллард Филлмор, что еще раз доказывало, что незнайки на Юге и в Центре фактически превратились в вигов под новым названием. Чтобы сбалансировать свой бюллетень, в пару к нему Американцы выставили бывшего демократа Эндрю Джексона Донелсона, племянника седьмого президента США.
А что же демократы? Ситуация в их стане была ничуть не проще, чем у их противников. Нынешний президент Пирс при всех своих положительных личных качествах продемонстрировал явную неспособность справиться с охватившим страну кризисом. Хотя он официально заявил о своем намерении баллотироваться на второй срок, все понимали, что это явно не тот человек, который нужен стране. Конечно, был еще Стивен Дуглас, крайне популярный среди северного крыла партии, но избиратели прекрасно знали, кто на самом деле заварил ту кашу, что сейчас приходится расхлебывать в Канзасе. Нужен был кто-то еще, кто не был замешан в этой кровавой мясорубке.
И тут удачно подвернулся Джеймс Бьюкенен, ветеран Демпартии, стоявший у истоков этого движения. В отличие от своего будущего противника Фримонта, Бьюкенен олицетворял собой опыт, стабильность и политическую умеренность. Он десять лет представлял свой родной штат Пенсильвания в Палате представителей, еще десять лет - в Сенате, служил послом в России, а во время Мексиканской войны занимал важнейшую должность госсекретаря. Но, что самое главное, он отсутствовал в стране во время принятия Акта Казнас-Небраска, ведь в то время он был назначен послом в Великобритании. Это самым выгодным образом выделяло его среди однопартийцев, поддержавших принятие скандального закона.
Безусловно, были у него и слабые места. Анализируя его личность, как современники Бьюкенена, так и более поздние исследователи, в один голос отмечали полное отсутствие у него харизмы и откровенную бесцветность его характера. Но в тех условиях, возможно, это было даже хорошо - слишком яркая личность вполне могла бы отпугнуть от себя значительную долю избирателей. Гораздо страшнее было другое. В отличие от большинства публичных фигур той эпохи, он всю жизнь оставался холостяком, что порождало разнообразные слухи о... скажем так, не совсем традиционных увлечениях пенсильванца, запрещённых к пропаганде на территории Российской Федерации. Хуже того, он довольно долгое время проживал со своим другом Уильям Кингом, известным политиком из Алабамы. Эндрю Джексон даже называл их "мисс Нэнси" и "тетя Фэнси". В любом случае, однозначных свидетельств существовавших между ними отношений мы не имеем, а поэтому предлагаем сосредоточиться на политических взглядах кандидата в президенты. Он сразу же заявил о поддержке классической демократической платформы: права штатов, ограничение полномочий федерального правительства, никакого финансирования инфраструктурных проектов и никакого государственного банка. Про рабовладение Бьюкенен старался вообще не заикаться и поддержал доктрину народного суверенитета, обвинив республиканцев в том, что они пропагандируют "измену и вооруженное сопротивление законным властям на территориях".
Предвыборная кампания фактически распалась на два параллельных противостояния: Бьюкенен против Филлмора на Юге и Бьюкенен против Фримонта на Севере. Экс-президент выступил довольно неплохо, набрав 44 процента голосов избирателей в рабовладельческих штатах, но почти нигде не получил большинства, и, как следствие, выиграл только в Мэриленде. Остальной Юг забрал себе Бьюкенен, что было совершенно неудивительно. Фримонт катком прошелся по всей Новой Англии, а также победил в Мичигане, Висконсине, Огайо, Айове и Нью-Йорке (с большим трудом). Судьба страны решалась в пограничных северных штатах - Пенсильвании, Индиане, Иллинойсе и Нью-Джерси. Бьюкенену нужно было забрать всего два из них, чтобы обеспечить себе победу.
Демократы грамотно сыграли на страхах населения Нижнего Севера, обвинив своих оппонентов в экстремизме, желании развала страны и любви к чернокожим: "Черные республиканцы, - писала одна газета из Огайо, - хотят натравить на вас миллионы негров, чтобы те лишили вас работы". Издание из Питтсбурга вторило ей: "Партия Фримонта хочет уравнять в правах белых и черных". А демократы из Индианы даже провели парад, где молодые девушки в белых платьях несли плакаты с лозунгами: "Отцы! Защитите нас от мужей - ни....ов!" Республиканцы попытались было защищаться, справедливо указывая, что именно южане-демократы желали развала Союза. В пример они приводили высказывания таких людей, как Роберт Тумбс, который безапелляционно заявил: "Избрание Фримонта будет означать конец Союза." К слову, Тумбс был далеко не единственным, кто распространял такие идеи. Сенатор от Вирджинии Джеймс Мэйсон также предупреждал, что в случае победы республиканцев весь Юг "немедленно и навсегда отделится".
Но, по всей видимости, именно боязнь окончательного развала страны и заставила многих жителей Севера проголосовать за демократов. Свою роль тут сыграло и временное затишье в Канзасе и тот факт, что сам Бьюкенен представлял Пенсильванию и смог задействовать там все свои многочисленные связи. К тому же, демократы втайне поддержали сторонников Филлмора на Севере, лишив республиканцев их немногочисленных, но таких важных голосов. В результате, Бьюкенен забрал все четыре ключевых северных штата, а также Калифорнию, что и позволило ему одержать победу с комфортным счетом 174 - 114. Филлмор получил всего 8 голосов в Мэриленде.
Демократы, особенно южане, с помпой отпраздновали победу. "Мистер Бьюкенен и вся северная Демпартия пляшут под дудку Юга, - писал один судья из Вирджинии, - если мы победим в Канзасе, удержим тариф на низком уровне, избавимся от экономической зависимости от Севера и добудем себе еще немного земли, то для нас еще не все потеряно". Откуда ему было знать, что ни одной из этих целей Югу так и не удастся добиться. Подобно многим успехам южан, победа Бьюкенена на выборах оказалась пирровой, и во многом именно его действия (а точнее - бездействие) и привели Демпартию к полному краху. И в первый же месяц нового президентского срока произошло событие, ставшее еще одним предзнаменованием грядущего раскола страны.
"Существа низшего порядка"
4 марта 1857 года в своей инаугурационной речи новый президент был в отличном настроении и даже позволил себе определенное бахвальство. Избрание Бьюкенена, по его собственным словам, стало "триумфом простого принципа народного суверенитета". Более того, президент намекнул, что очень скоро Верховный суд вынесет "окончательное решение по вопросу рабства на территориях", а поэтому надо всего лишь следовать ему, и вековой конфликт Севера и Юга разрешится сам собой. Наиболее прозорливые слушатели поняли - Бьюкенен явно что-то скрывает. Так оно и было - пенсильванец был в курсе, какое решение вынесет суд, но, по иронии судьбы, именно оно стало первым тяжелым ударом по репутации нового хозяина Белого Дома. Но что же это было за решение и какова его предыстория?
До весны 1857 года никто в Соединенных Штатах даже и не подозревал о существовании такого человека как Дред Скотт. Скотт был чернокожим рабом и принадлежал армейскому врачу Джону Эмерсону, который в 1830-х годах переехал из своего родного Миссури в Иллинойс, где служил в качестве полкового хирурга. Затем Эмерсона перевели в форт Снеллинг на территории нынешнего штата Миннесота, где Скотт женился на рабыне, также принадлежавшей его хозяину, и вместе с ней они произвели на свет двух дочерей. В 1846 году Эмерсон умер, и друзья Скотта посоветовали ему подать иск о признании его свободным на основании долгого проживания на свободной территории, тем более что такие прецеденты уже существовали. Таким образом началась долгая одиннадцатилетняя судебная тяжба, где решения судов разной инстанции отменяли друг друга, и, в конце концов, дело попало на рассмотрение в Верховный суд.
Судьям предстояло ответить на несколько принципиальных вопросов:
1. Будучи чернокожим, является ли Скотт гражданином США и имеет ли он право обращаться в суд?
2. Делает ли его свободным долгосрочное проживание на свободной от рабства территории?
3. Является ли форт Снеллинг свободной территорией (то есть, имел ли вообще Конгресс право запрещать в 1820 году рабство севернее параллели 36° 30′?
Вопросы 1 и 3 были настолько серьезными, что поначалу судьи даже не стали их рассматривать, ограничившись лишь вторым. 14 февраля 1857 года они пришли к соглашению, и судья Сэмюэль Нельсон из Нью-Йорка уже начал готовить официальные документы. Но внезапно все изменилось. 6 марта 1857 года Верховный суд во главе с председателем Роджером Тони обнародовал результаты голосования. Со счетом 7-2 Скотту в иске было отказано, причем судьи сопроводили свое решение беспрецедентным двухсотстраничным пояснением, в котором подробно объяснили, почему истец не имеет права считаться свободным человеком:
"Мы считаем... что, согласно Конституции, они (чернокожие - прим. авт.) не включены и не должны быть включены в понятие "граждане" и, следовательно, не могут претендовать ни на какие права и привилегии, которые этот документ предусматривает и закрепляет за гражданами Соединенных Штатов. Напротив, в то время (на момент основания США - прим. авт.) они рассматривались как подчиненный и низший класс существ, которые были порабощены господствующей расой и, независимо от того, были ли они свободными или нет, не имели никаких прав или привилегий, кроме тех, которые правительство бы им само предоставило... На момент принятия Конституции. ... они уже более ста лет считались существами низшего порядка... настолько низшими, что у них не было никаких прав, которые белый человек был обязан уважать, и что они могли быть законно обращены в рабство ради их же собственного блага".
Как мы уже не раз отмечали, расизм был, к сожалению, крайне распространен в тогдашней Америке, что на Севере, что на Юге. Но подобное наглое и неприкрытое заявление о превосходстве одной расы над другой было неслыханным даже для того времени и своей стилистикой очень напоминает гнусные памфлеты, выпущенные в одной европейской стране 80 лет спустя. Можно только представить себе, какую бурю возмущения оно вызвало на Севере, причем не только среди аболиционистов, но и среди вполне умеренных людей.
Справедливости ради, не все судьи согласились с этим решением. Джон Маклин из Огайо и Бенджамин Кертис из Массачусетса сопроводили пояснение своим особым мнением, в котором аргументированно доказали несостоятельность выводов Тони. Свободные черные, писали они, еще в 1788 году имели множество прав, таких как владение собственностью, заключение контрактов, свидетельство в суде, служба в ополчении и так далее. В пяти из первых тринадцати штатов черные даже имели право голоса и участвовали в процессе ратификации Конституции. Как же они могли быть лишены всех этих привилегий, если де факто уже пользовались ими и сами приняли участие в принятии основного закона страны?
Однако Тони возразил им, что человек "может иметь права и свободы в одном штате, но не иметь их в другом". Неизвестно, был ли он сам в курсе, что его слова напрямую противоречат 2-й Части IV Статьи Конституции США, которая гласила: "Граждане каждого штата пользуются всеми своими правами и привилегиями на территории других штатов". Но председателю, по-видимому, не было до этого никакого дела - по его мнению, он убедительно доказал, что чернокожие не могут считаться гражданами. В принципе, он мог бы на этом остановиться и отказать Скотту в иске уже на этом основании. Но он пошел дальше и принялся рассуждать на тему законности ограничения рабства на территориях:
"право собственности на рабов четко и недвусмысленно закреплено в Конституции. ... Исходя из этих соображений, суд пришел к выводу, что акт Конгресса, запретивший гражданам владеть имуществом такого рода на территории Соединенных Штатов к северу от указанной в нем линии 36°30' северной широты, является неконституционным, а следовательно, недействительным...."
Это было уже по-настоящему серьезно. Мало того, что председатель затрагивал вопросы, имеющие лишь косвенное отношение к делу, он опять высказывал мнение, идущее вразрез с Конституцией. В Части 3 Статьи IV явно сказано, что Конгресс имеет право "принимать все необходимые правила и постановления касательно территорий". Однако Тони и тут продемонстрировал поразительное фарисейство, заявив, что-де "правила и постановления" - хорошая вещь, но они не являются законами. А посему Миссурийский компромисс 1820 года должен быть объявлен недействительным, и никакого законного ограничения на рабовладение не существует.
Кертис и Маклин опять выразили несогласие с такой позицией - Конституция прямо разрешает Конгрессу ограничивать рабство на новых территориях, считали они. "Термины "правила и постановления" говорят сами за себя. Они обязательны к исполнению", - говорилось в особом мнении. Северо-западный Ордонанс еще в 1787 году запретил рабство на Северо-западной Территории. До 1820 года рабство законодательно ограничивалось еще как минимум четыре раза, и никто тогда против этого не возражал, в том числе и вполне живые к тому моменту Отцы-основатели. И что тогда делать с законами свободных штатов, а не территорий, запрещавших рабовладение? В любом случае, запрет на ввоз имущества куда-либо не нарушает права человека на само владение этим имуществом.
Несмотря на серьезную оппозицию решению Тони, председатель был вполне доволен своей работой. Но почему ему и его коллегам вообще пришло в голову выйти за рамки рассматриваемого дела и высказать такие одиозные мнения? А весь фокус в том, что процесс был лишь удобным поводом для южан нанести решительный удар по позициям республиканцев. Действительно, зачем бороться в Конгрессе и воевать в Канзасе, если можно просто объявить рабство законным на всех без исключения территориях, а затем на этом же основании превратить их в новые рабовладельческие штаты? Тем более, что расклад сил в Верховном суде был крайне благоприятным для рабовладельцев - из 9 судей 7 (в том числе и председатель) были демократами (кроме как раз Кертиса и Маклина), причем пятеро представляли Юг. Чтобы придать решению больше веса и легитимности, надо было всего лишь переманить на свою сторону двух северных судей-демократов - Сэмюэля Нельсона из Нью-Йорка и Роберта Грира из Пенсильвании. И тут в дело вступил новоизбранный президент.
Существуют явные доказательства вмешательства Бьюкенена в судебный процесс, в том числе и письма, где он напрямую убеждает своего земляка Грира поддержать мнение большинства. Более того, Грир абсолютно точно "сливал" Бьюкенену информацию о ходе слушаний и о том, какое решение будет в итоге принято. Поэтому-то президент и источал такую радость на своей инаугурации - он несомненно знал, что это будет за решение. Такое нарушение священного для Америки принципа разделения властей было абсолютно беспрецедентным и, по мнению историка юриспруденции Бернарда Шварца, сделало дело Дреда Скотта "номером один в списке худших решений Верховного суда за всю его историю". Стоит также отметить, что Тони и компания абсолютно неслучайно приурочили оглашение своего вердикта именно к вступлению Бьюкенена в должность - действуя вместе, исполнительная и судебная ветви власти должны были окончательно сокрушить законодательную и утвердить господство южных демократов в стране. Вышло, однако, совсем иначе. Вместо того, чтобы исключить вопрос рабства на территориях из политической повестки, действия Суда сами стали ее частью.
Заговор против свободы
Поначалу демократы искренне радовались очередной победе. Северные представители этой партии потешались над своими соседями - республиканцами и говорили, что мнение Тони стало "похоронным звоном по Черному республиканизму и уничтожило аболиционизм одним ударом". Южане поздравляли друг друга с тем, что "Южная точка зрения теперь является законом для всей страны" и что "республиканцы теперь окончательно уничтожены". Те, однако, и не думали умирать. Да, они потерпели поражение и на выборах, и в зале суда, но именно тогда они впервые осознали себя единой силой и решили бороться за свои убеждения до конца. Их пресса осудила "иезуитское решение" Тони, основанное на "откровенной фальсификации истории и перевирании Конституции". Уильям Каллен Брайант писал, что "если этот вердикт вступит в силу, то рабство станет не просто "особым институтом" Юга, но всеобщим позором для всех штатов. Наш флаг превратился в знамя рабовладения. Неужели мы примем законы рабовладельцев как наши собственные? Никогда!" С ним была согласна и республиканская газета из Огайо: "Если люди подчиняются этому решению, они не подчиняются Богу!" В соответствии с этими настроениями, все республиканские заксобрания штатов объявили постановление Верховного суда не имеющим юридической силы.
Вскоре и северные демократы поняли, что их попросту облапошили. Следуя за своим лидером Стивеном Дугласом, они верили в принцип народного суверенитета и считали, что жители территорий сами должны определять судьбу рабства на своих землях. Теперь же им прямо дали понять, что за них уже все решили заранее. Ответом стала знаменитая "Фрипортская доктрина", впервые провозглашенная Дугласом на дебатах с Авраамом Ликнольном в 1858 году. Она утверждала, что, несмотря на решение Верховного суда, граждане любой территории все равно могут не допустить распространение "особого института" у себя дома. Если они не примут законы, разрешающие поимку беглых или защищающие права рабовладельцев, то рабство просто не сможет там закрепиться. Впрочем, речь об этих знаменитых дебатах еще впереди, а для нас сейчас важно то, что доктрина Дугласа окончательно посеяла раскол в стане демократов. Южане ожидаемо восприняли его слова как предательство и поняли, что рассчитывать на своих северных коллег более нельзя. "Если вы, северяне, отказываете нам в правах, дарованных нам Конституцией, то Союз является диктатурой, и нам ничего больше делать в его составе", - сказал сенатор от Миссисипи Альберт Браун.
Вот таким удивительным образом махинации Тони и Бьюкенена обратились против них же самих, фактически похоронив единство их партии. Республиканцы умело воспользовались своим неожиданным преимуществом и подлили масла в огонь вражды, объявив дело Скотта подлым рабовладельческим заговором, задуманном с целью превратить весь Союз в царство тирании и деспотизма. Атаку возглавил лидер республиканцев Уильям Сьюард, обвинивший председателя и президента в прямом сговоре: "судьи, не снимая своих облачений, явились на поклон к президенту, который принял их как монарх, одаривающий своих подданных". Неизвестно, были ли в распоряжении Сьюарда доказательства участия президента в этом постыдном деле, и читал ли он его переписку с судьей Гриром, но ему удалось удивительно точно попасть в самую суть козней демократов. Тони был в бешенстве и заявил, что если Сьюард выиграет выборы 1860 года, то он откажется принимать у него присягу. Это лишь доказывает тот факт, что многие демократы уже тогда понимали, что власть в стране ускользает у них из рук.
Тони почти угадал - ему действительно придется принимать присягу у президента-республиканца. Не думаю, однако, что сильно испорчу читателям интригу, если скажу, что это будет отнюдь не Сьюард, а его товарищ и соперник Авраам Линкольн. В 1858 году он был еще сравнительно малоизвестен на фоне своих маститых коллег по партии и прославился именно благодаря дебатам со Стивеном Дугласом. Но о них, опять же, мы будем подробно говорить позже, здесь лишь отметим, что в их ходе Линкольн также не раз высказывался на тему заговора рабовладельцев против свободы и демократии.
Действительно, рассуждал он, они уже фактически отменили Миссурийский компромисс в 1854 году, а потом окончательно похоронили его в в 1857-м.
"Мы не можем точно утверждать, что все это было сделано с целью дальнейшего превращения страны в рабскую колонию... Но когда мы видим несколько бревен, которые были вытесаны в разное время и в разных местах руками разных рабочих, назовем их Стивен, Франклин, Роджер и Джеймс (недвусмысленно намекая на Дугласа, Пирса, Тони и Бьюкенена соответственно - прим.авт.), и когда мы потом наблюдаем, как они волшебным образом превращаются в дом... то становится невозможно поверить в то, что Стивен, Франклин, Роджер и Джеймс не работали по единому плану".
В ходе той же речи Линкольн произнес еще одну свою знаменитую метафору, сравнивавшую страну с домом. "Дом, разделенный сам в себе, не устоит", - предупреждал Эйб, цитируя Иисуса в Евангелии от Матфея. "Я уверен, что наше правительство не может более существовать в полу-рабском, полу-свободном состоянии". Противники рабства пытались остановить его и "привести его к тому состоянию, в котором дни его будут сочтены". В противовес этому его сторонники "стараются распространить его до тех пор, пока оно не станет легальным во всех штатах, как на Севере, так и на Юге". Но как же они сделают это? "Очень просто, с помощью второго такого же дела Дреда Скотта...и если так пойдет и дальше, то в один прекрасный день мы проснемся от чудесного сна, в котором жители Миссури делают свой штат свободным, и увидим, что вместо этого наш Иллинойс стал рабовладельческим!"
Его оппонент Дуглас, а вместе с ним и многие историки, считают, что Честный Эйб намеренно перегибал палку, запугивая слушателей ночными страшилками. "Даже школьнику известно, - иронизировал лидер демократов, - что суд никогда не примет такого идиотского решения. Это будет просто насмешкой над всей нашей судебной системой". Но так ли это на самом деле? Не являлось ли дело Дреда Скотта такой же насмешкой над Конституцией, а заодно над великим компромиссом, который был принят в правление одного из самых выдающихся президентов Джеймса Монро и поддерживался такими не менее крупными фигурами, как Джон Куинси Адамс и Эндрю Джексон? Более того, в то же самое время в суде штата Нью-Йорк уже слушалось дело о праве рабовладельцев привозить с собой свое имущество в свободные штаты. Даже если это право распространялось только на временное пребывание, это не меняло сути вопроса. "Если хозяин может привезти своего раба в свободный штат всего на один день, - вопрошала республиканская газета, - то почему не на месяц, почему не на год? Чем будет ограничено такое временное пребывание?"
На эти вопросы не было ответа. Все больше людей на Севере прислушивалось к предупреждениям Линкольна, Сьюарда и других республиканцев и понимало, что если сейчас не остановить рабовладельческое лобби, то вся страна вполне может превратиться в огромный агрохолдинг, обслуживающий интересы южных плантаторов. Как результат, поддержка Республиканской партии росла как на дрожжах, а демократы, напротив, стремительно теряли популярность. Сьюард оказался прав - не прошло и года, как администрация Бьюкенена дискредитировала себя, и это было только начало. На очереди снова был Канзас, ведь наступившее там перемирие оказалось в итоге весьма недолговечным.
В следующий главе мы вновь отправимся на Запад, а в рамках этого рассказа нам остается лишь упомянуть о главном фигуранте скандального дела. По окончанию суда Скотт и его семья вернулись в свое рабское положение, но были моментально выкуплены республиканским конгрессменом Тейлором Блоу, который официально освободил их 26 мая 1857 года. Скотт устроился работать портье в отель в Сент-Луисе, но недолго наслаждался своей свободой. Годы жизни в неволе и изнурительные судебные тяжбы подорвали его здоровье, и в сентябре следующего года он умер. Его вдова Харриет пережила его на целых 18 лет, увидев своими глазами конец Гражданской войны и окончательную отмену рабства. Их дочь Элайза вышла замуж, родила троих детей, и, по некоторым данным, ее прямые потомки до сих проживают в Сент-Луисе. Пожалуй, стоит порадоваться, что хотя бы для кого-то финал этой истории оказался счастливым.
Надеюсь, друзья, что вас не слишком утомило это небольшое путешествие по дебрям американской юриспруденции, тем более что пройти мимо такого важнейшего события было никак нельзя. Благодарю вас за внимание, и увидимся в следующей части!