Искусствоведение — наука странная, часто напоминающая заговор скуки. Кажется, существует тайный пакт между музейными кураторами и издателями глянцевых альбомов: сделать всё возможное, чтобы великая живопись вызывала лишь зевоту и желание поскорее сбежать в буфет. Морган Мейс, американский арт-критик и, по совместительству, философ-хулиган, этот пакт нарушает с треском, слышным даже в тихих переулках Антверпена. Его книга «Пьяный Силен» — это не путеводитель и не биография. Это хроника одного наваждения, родившегося из скуки, пива и внезапного прозрения перед полотном, которое принято считать гимном жизнелюбию, а на деле являющимся манифестом смерти.
История начинается почти анекдотично. Мейс оказывается в Антверпене «прицепом» к жене-режиссёру и от нечего делать слоняется по барам. Рубенс ему безразличен. Более того, Рубенс его раздражает своими бесконечными гектарами розовой, целлюлитной плоти. Но именно эта инерция восприятия — «Рубенс равно жирный гедонизм» — и становится той стеной, которую Мейс пробивает головой.
В центре внимания — «Пьяный Силен». Картина, знакомая каждому студенту-искусствоведу как сцена вакханалии. Толстый, лысый наставник Диониса бредёт, поддерживаемый свитой, вокруг — сатиры, нимфы, вино рекой. Учебники твердят нам о «золотом потоке колорита» и «торжестве плодородия». Но Мейс, чья оптика настроена не на академические клише, а на экзистенциальный ужас, видит другое. Он видит существо, которое мечтает не о вине, а о небытии.
Вспомним легенду о царе Мидасе. Когда тот спросил пойманного Силена, что есть высшее благо для человека, мудрый пьяница расхохотался ему в лицо: «Наилучшее для тебя — вообще не рождаться. А если уж родился — поскорее сдохнуть». Вот ключ к полотну Рубенса. Этот Силен не наслаждается жизнью; он пытается раствориться, аннигилировать собственное «я» в винных парах, потому что быть индивидуальностью — значит испытывать боль.
Мейс пишет свободно, зло и невероятно смешно, превращая искусствоведческое эссе в философский стендап. Он вытаскивает на сцену Фридриха Ницше, автора «Рождения трагедии», и устраивает ему показательную порку. Ницше, этот усатый певец дионисийского безумия, предстаёт у Мейса не великим мыслителем, а жалким, закомплексованным персонажем, выдумавшим себе военные подвиги и презираемым даже собственным кумиром Вагнером (который, к слову, считал Фридриха онанистом). Но парадокс в том, что именно через оптику «жалкого» Ницше мы начинаем видеть истинную суть рубенсовского шедевра.
Антверпен в книге — не просто декорация. Это город-призрак, чьи улицы скрывают под брусчаткой слои запекшейся крови. Осады. Резни. Испанская ярость 1576 года. Религиозные войны. Бомбардировки. История человечества по Мейсу — это бесконечная, бессмысленная бойня, война всех против всех, прикрытая тонкой пленкой цивилизации. И «Пьяный Силен» — единственное честное зеркало этой реальности.
На картине происходит жуткое. Чёрный сатир (?) щиплет Силена за жир, словно проверяя качество мяса. В углу валяется отрубленная голова козла, а над ней — живой козел, жующий лозу. Младенцы сосут проспиртованное молоко. А светловолосая девушка смотрит на нас, зрителей, странным взглядом. Его можно принять за взгляд существа, знающего тайну: выхода нет. Силен, вечный спутник вечно умирающего и воскресающего бога, не может умереть, потому что он полубог, и он обречен на вечное, пьяное шатание между мирами, на вечную «живую смерть».
Самый поразительный момент в рассуждениях Мейса — сравнение оригинала с копией XIX века кисти некоего К. Шуберта. На копии всё «причесано»: пьяный старик просто устал и хочет баиньки, младенцы сыты и довольны, а жуткая козлиная голова исчезла. Копия — это и есть наша культура, старательно ретуширующая ужас бытия, превращающая трагедию в фарс, а экзистенциальную тоску — в легкую меланхолию. Козел исчезает, чтобы мы могли спать спокойно.
Мейс утверждает, что «фальшивая реальность картины вовсе не так уж фальшива». Она правдивее, чем наши будни. Искусство — это шутка, да, но шутка смертельно серьезная. Книга «Пьяный Силен» действует как прививка от суицидальных мыслей через их гомеопатическое усиление. Осознавая, что ты всего лишь часть бесконечного, перемалывающего самого себя хаоса, перестаешь так сильно дрожать за свою маленькую драгоценную шкуру.
Однако у этой истории есть финал, о котором Мейс умалчивает, но который неизбежно вытекает из логики «исчезающего козла».
Если на копии Шуберта отрубленная голова исчезла, это не значит, что её нет. Закон сохранения метафизической материи неумолим. Если жертвенного козла убрали с полотна, значит, его место освободилось. И кто же занимает это место?
Посмотрите на картину еще раз.
Козел не исчез. Козел — это вы, и пир уже давно начался, просто вам нет на нём места.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.