В 1939 году французская писательница, режиссер-экспериментатор, лауреат Гонкуровской премии Маргерит Дюрас вышла замуж за французского писателя Робера Антельма. В те времена по своим убеждениям они не могли не участвовать в движении Сопротивления.
В 1944 году они попали в облаву. Робера арестовали, после чего он прошел лагеря Бухенвальд, Гандерсхайм и Дахау, где его через год в полумертвом состоянии нашел будущий президент Франции Франсуа Миттеран и перевез в Париж.
«Путешествие было очень трудным, очень долгим. Каждые полчаса приходилось останавливаться, так как у него была дизентерия. Когда они отъехали от Дахау, Робер Л. заговорил. Он сказал, что знает — ему не добраться живым до Парижа. И он стал говорить, чтобы высказаться перед смертью. Робер Л. никого не обвинял, ни одну расу, ни один народ, он обвинял человека. Выйдя из ада, умирающий, в бреду, Робер Л. сохранил способность никого не обвинять, никого, кроме правительств, которые уйдут, не оставив следа в истории народов. Он хотел, чтобы Д. и Бошан передали мне после его смерти то, что он сказал» (М. Дюрас).
История возвращения к жизни Робера Антельма описана в книге Маргерит Дюрас «Боль» (1985). Она называет книгу дневником:
«“Боль” — одна из самых важных вещей моей жизни. Слово “литература” тут не подходит. Передо мной были страницы, аккуратно заполненные мелким, на редкость ровным и спокойным почерком. Страницы, полные невероятной сумятицы мыслей и чувств, к которым я не посмела прикоснуться и рядом с которыми я стыжусь литературы».
На страницах книги описано состояние Робера Антельма, который представлен читателю как Робер Л., и переживания самой писательницы:
«Очень скоро началась борьба со смертью. Надо было действовать потихоньку, деликатно, тактично, осторожно. Смерть обложила его со всех сторон. Тем не менее оставались еще бреши, позволявшие пробиться к нему, поддерживать с ним связь, их было немного, этих возможностей, однако жизнь еще теплилась в нем, всего лишь искра жизни, а все-таки она была, эта искра. Смерть шла на приступ. 39,5 в первый день. Потом 40. Потом 41. Смерть задыхается, она устала. По-прежнему 41: сердце вибрирует как натянутая струна, но вибрирует. Сердце, думаем мы, сердце остановится. По-прежнему 41. Смерть ярится, бьет наотмашь, но сердце не замечает. Это невозможно, сердце должно остановиться. Нет.
Только кашу, сказал врач, чайными ложками. Шесть или семь раз в день мы давали ему кашу. Эта ложка каши вставала ему поперек горла, он хватался за наши руки, ловил ртом воздух и падал на кровать. Но глотал. И так же шесть или семь раз в день он просился на горшок. Мы поднимали его, подхватив под колени и под мышки. Он весил, наверно, тридцать семь или тридцать восемь килограмм — включая кости, кожу, печень, кишечник, мозг, легкие; тридцать восемь килограмм на все про все при росте метр семьдесят восемь. <…> Голова держалась на теле с помощью шеи, как и все головы, но эта шея была такая худая — ее можно было обхватить пальцами одной руки, — такая высохшая, что мы спрашивали себя, каким образом жизнь пробивается через нее: чайная ложка каши и то проходила с трудом, застревала в ней. У основания шея составляла прямой угол с плечом. Наверху шея вдавалась в черепную коробку, примыкала к челюстям, обнимала, подобно лиане, связки. Кожа была как папиросная бумага, и мы видели сквозь нее позвонки, сонную артерию, нервы, глотку и как течет по сосудам кровь. <…>
Я тоже начинаю есть, начинаю снова спать. Я набираю вес. Мы будем жить.
Как он, в течение семнадцати дней я не могла есть. Как он, семнадцать дней не могла спать, во всяком случае, мне кажется, что я не спала. На самом деле я сплю два-три часа в сутки. Я засыпаю где придется. Просыпаюсь в страхе, это ужасно, каждый раз я думаю, что он умер, пока я спала. По ночам меня по-прежнему лихорадит. Врач, который приходит к нему, обеспокоен моим состоянием. Он прописывает мне уколы. Игла ломается у меня в бедре, мои мышцы словно окаменели. Сестра отказывается делать уколы. Нехватка солнца провоцирует расстройство зрения. Я держусь за мебель при ходьбе, пол уходит у меня из-под ног, я боюсь упасть. Мы едим выжимки мяса, из которого делали для него сок. Они как вата, как бумага. Я больше не готовлю, только кофе. Я чувствую, что смерть, о которой я так мечтала, подошла ко мне вплотную. Это мне безразлично, и даже о том, что мне это безразлично, я больше не думаю.
Моя личность переместилась в него. Я только и могу, что бояться за него при пробуждении. Я только и могу, что хотеть вместо него, за него. Вся моя личность — в этом желании, и это желание, даже когда Робер Л. совсем плох, остается несказанно сильным, потому что Робер Л. еще живет. Когда я потеряла своего младшего брата и своего ребенка, я потеряла вместе с ними чувство боли, она, так сказать, лишилась объекта и осталась в прошлом. Но теперь, когда возродилась надежда, боль укоренилась в надежде. Иногда я удивляюсь, что не умираю: ледяное лезвие день и ночь пронзает живую плоть, а я живу».
Робер Антельм стал автором одной-единственной книги, вышедшей в 1947 году, несмотря на его писательский потенциал и талант видеть людей, их отношения и обстоятельства. Но работе и славе писателя Антельм предпочел роль скромного редактора в издательстве «Галлимар». В том же году Дюрас и Антельм развелись. Маргерит не говорила о причинах расставания, а Робер не спрашивал, но долгое время они сохраняли дружеские отношения.
«Когда мне будут говорить о христианском милосердии, я скажу: “Дахау”» (Робер Антельм)
Книга «Род человеческий» — это повесть о том, что остается от человека, когда с него сорваны все возможные оболочки: социальные роли, культурные ориентиры, привычные формы самоощущения. В итоге обнаруживается лишь обнаженная физиология — болезненно сжатый узел инстинктов и рефлексов. Автор без подтекстов описывает собственный опыт в нацистских лагерях Гандерсхайм (филиал Бухенвальда) и Дахау, а также мучительный марш между ними, начавшийся после приближения союзных войск. Этот переход оказался даже тяжелее лагерной жизни.
«<…> Раз между эсэсовцами и нами, то есть в момент наивысшего напряжения между живыми существами, когда предел порабощения одних и предел могущества других вот‑вот застынут в каком‑то сверхъестественном обоюдном отношении, мы не можем разглядеть никакого сущностного различия перед лицом природы и перед лицом смерти, это значит, что мы вынуждены признать: есть только один род человеческий. Мы вынуждены признать, что все, что скрывает это единство, все, что ставит людей в положение эксплуатируемых, порабощенных и тем самым подразумевает разнообразие человеческих видов, все это — ложь и безумие, а мы тому наглядное, самое неопровержимое свидетельство, ибо самая жалкая жертва не может не показать, что власть палача не что иное, как один из видов власти человека: власти человекоубийства. Он, палач, может убить человека, но не может его видоизменить, превратить во что‑либо другое».
Содержание повести «Род человеческий» ставит под сомнение — если не разрушает — те представления о человеческой природе, которые существовали у европейцев до Второй мировой войны. Во Франции книга стала мощным толчком для философских размышлений. Она даже способствовала формированию антропологической идеи гуманимализма.
Автор показывает: внутри человека нет непроницаемых рубежей, способных навсегда защитить его от превращения, нет устойчивой черты между «добром» и «злом», «жизнью» и «смертью». Эти границы удерживаются лишь усилием — иногда предельным, чрезвычайным, на которое у узника концлагеря может попросту не хватить сил.
Книга Робера Антельма «Род человеческий» переведена с французского Сергеем Фокиным и вышла в издательстве Ивана Лимбаха в 2025 году.