Захлопнув дверь машины, я взглянула на часы — половина первого. Решила ненадолго заехать в квартиру — требовалось забрать бумаги для бухгалтерии, а затем обратно на работу.
Мы с супругом вот уже два года безуспешно пытаемся стать родителями. Месяц назад мы завершили комплексное медицинское обследование, и его итоги оказались шокирующими и неутешительными. У Вадима обнаружились серьёзные нарушения здоровья, которые делали естественное зачатие почти нереальным. Специалист порекомендовал процедуру ЭКО с использованием донорского материала. Он сообщил, что шансы существуют, однако действовать нужно без промедления.
Мы условились сохранить это в тайне ото всех. И в первую очередь — от матери Вадима.
Тамара Алексеевна на протяжении последних двух лет при каждой возможности заводила беседу о будущих внуках. «Когда же наконец? Вам уже скоро тридцать пять, дальше будет труднее». «У Клавдиной дочки уже двое малышей, а вы всё тяните». «Леночка, я понимаю, твоя карьера важна, но ведь биологические часы не стоят на месте».
Я молча сносила эти комментарии. Вадим обычно хранил молчание или старался сменить тему. Раскрыть правду означало обречь себя на поток причитаний, рекомендаций о чудодейственных травяных сборах, контакты «проверенных народных целителей» и, что было самым невыносимым, — на жалость. Муж не желал, чтобы его мать узнала о поставленном диагнозе. Я его понимала.
Поднявшись на третий этаж и открыв дверь, я остолбенела на пороге.
В прихожей стояла сумка моей свекрови.
Внутри у меня всё похолодело. Я бесшумно прошла в гостиную. На журнальном столе лежали документы из медицинского центра — те самые, что я забыла убрать утром. Результаты анализов мужа, врачебное заключение с формулировками диагнозов, распечатанный предварительный план процедуры ЭКО. Всё — с официальными печатями, деталями и сложными терминами.
Бумаги лежали не так, как я их оставила, будто их кто-то перебирал.
— Тамара Алексеевна? — окликнула я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Из кухни вышла свекровь. Её лицо было хмурным, губы плотно сжаты. В руках она держала тарелку с пирогом, прикрытую кухонным полотенцем.
— Лена, — её голос прозвучал непривычно тихо. — Принесла вам пирожок. С капустой. Открыла дверь своим ключом, думала, дома никого нет.
Я неспешно подошла к столу, взглянула на документы. Свекровь проследила за моим взглядом и опустила глаза.
— Что это такое? — спросила Тамара Алексеевна, хотя по выражению её лица было ясно, что она уже в курсе.
— Тамара Алексеевна, это наши личные документы, — я собрала листы со стола и аккуратно сложила их.
— Я видела, — голос свекрови дрогнул. — Там речь о Вадиме. О его… о состоянии.
— Вы прочли их.
— Они же лежали на самом виду! — Тамара Алексеевна поставила пирог на стол, её руки слегка дрожали. — Вошла, увидела документы, подумала — может, квитанции какие, что-то срочное. Взяла посмотреть — а там… — она запнулась. — Там указано, что у моего сына бесплодие. Что вам необходимо ЭКО. И вы мне ни словом не обмолвились.
Я опустилась на диван, положила бумаги рядом:
— Потому что это касается только нас.
— Как это «только вас»?! — голос свекрови зазвучал громче. — Это мой родной сын! У него такие трудности, а вы скрываете!
— Мы не хотели посвящать кого-либо в это. И особенно — вас.
— Почему «особенно меня»?! Я что, посторонняя?!
— Потому что, — я говорила с паузами, тщательно подбирая выражения, — вы два года только и спрашиваете о детях. Прямо или намёками обвиняете во всём меня. Утверждаете, что это я тяну, что я ставлю карьеру выше семьи, что я не желаю рожать. Теперь вам известна правда. И что теперь?
Тамара Алексеевна тяжело опустилась на край дивана, будто ноги её подкосились:
— Я была уверена, что это ты не хочешь ребёнка. Вадим всегда грезил о большой семье. Я думала, проблема в тебе. А выходит…
— Вот именно, — я взглянула на неё. — Вы были убеждены, что виновата я. Не спросили, не вникли. Просто вынесли вердикт. И каждый раз терзали меня своими расспросами.
— Но я же не знала правды! — на глазах у свекрови выступили слёзы. — Узнай я раньше, я бы ни за что…
— Именно поэтому мы и хранили молчание. Мы не хотели, чтобы вы об этом узнали. Не хотели видеть жалость в ваших глазах. Не хотели выслушивать непрошеные советы. Не хотели, чтобы наша личная боль стала предметом обсуждений.
Тамара Алексеевна смотрела в пол, не произнося ни слова. Затем её взгляд поднялся:
— А Вадим в курсе, что ты меня держишь в неведении?
— Он сам попросил никого не посвящать, — я сделала глубокий вдох. — Ему сложно смириться. Он не желает это ни с кем обсуждать. Со мной тоже почти не говорит на эту тему.
— Бедный мой мальчик… — свекровь закрыла лицо руками. — Наверное, ему невыносимо трудно. И он остаётся с этим один.
— Он не одинок. Я рядом. Мы справляемся вместе.
— И что дальше? Будете делать… эту процедуру?
— Да. В следующем месяце начинается протокол.
— А вдруг не выйдет?
— Сделаем новую попытку. И ещё, если понадобится. Если же ничего не получится — рассмотрим иные пути. Но это наш с ним выбор. Исключительно наш.
Тамара Алексеевна поднялась, взяла свою сумочку. Пирог так и остался стоять на столе.
— Я не думала всё узнать таким образом. Честно. Я просто хотела принести пирог, сделать вам приятное.
— Тамара Алексеевна, — я тоже встала. — Именно поэтому я не раз просила вас предупреждать о визите. У каждого есть то, что не предназначено для посторонних.
— Я не посторонняя! Я его мать!
— Но это не ваша квартира. И не ваша личная история. Это наша жизнь, наша боль.
Свекровь ушла, не прощаясь. Дверь закрылась почти беззвучно.
Я опустилась на диван. Всё, что мы так бережно хранили в тайне, разрушилось в одно мгновение.
Вечером Вадиму позвонила мать. Я слышала его голос из другой комнаты:
— Мама, успокойся, пожалуйста… Нет, я не хотел тебя ранить… Мам, не плачь…
Закончив разговор, он был бледен.
— Как она узнала? — тихо спросил он.
— Пришла без звонка. Бумаги лежали на столе. Я забыла их убрать утром, после возвращения из медицинского центра.
— Боже… — Вадим рухнул на стул. — Теперь звонки будут каждый день. Советы. Походы к каким-нибудь знахаркам. Поиск «специалистов».
— Понимаю.
— Она уже поинтересовалась насчёт травяных настоев. Утверждает, что у её подруги была подобная ситуация, и им помогли травы.
— Вадим, — я присела рядом. — Нужно забрать у неё ключи.
— Что?
— Ключи от нашей квартиры. Я больше не могу жить с ощущением, что кто-то может войти в любой момент.
— Лена, это же моя мама…
— А это — наш дом. Наше приватное пространство. Сегодня она узнала то, чего не должна была. А что она может увидеть или услышать завтра?
Вадим молчал. Я видела, как в нём борются противоречия — между матерью и женой, между чувством долга и осознанием моей правоты.
— Ладно, — наконец произнёс он. — Я поговорю с ней.
Этот разговор растянулся на неделю. Тамара Алексеевна рыдала, обижалась, твердила, что её вычёркивают из жизни сына. Вадим объяснял, уговаривал, просил войти в положение. В конце концов она вернула ключи с фразой:
— Значит, я теперь чужая. Узнала правду о собственном сыне — и меня за это наказали.
С тех пор отношения между нами полностью охладели. Тамара Алексеевна появлялась только по приглашению, и каждый её визит сопровождался многозначительными вздохами и репликами: «Раньше-то у меня были ключи, я могла помочь. А теперь я для вас как чужак».
Я терпела и понимала: даже если бы в тот день документы не остались на виду, подобное всё равно произошло бы рано или поздно. Потому что границ не существовало. Потому что свекровь была уверена в своём праве вторгаться в нашу жизнь, когда ей вздумается.
Тайна раскрылась из-за случайности. Но корень проблемы лежал глубже — в отсутствии уважения к личным границам, к праву человека самостоятельно решать, что открывать миру, а что оставить при себе.
ЧИТАЙТЕ также: Здравствуйте, я любовница вашего мужа