"Такой матерщины в адрес Еременко, какой раньше я от товарища Сталина никогда не слыхал". Ответы он не дал. Не успел. Рукопись обрывается буквально на полуслове... Однако, сегодня читать некоторые факты 41-го, с его провалами и просчётами, а порой грубыми ошибками - полезно, чтобы понимать суть происходящего сегодня.
Статья опубликована в газете ПРАВДА в четверг, 26 апреля 1990 года:
Полководцы
Фотография, которая публикуется на 6-й странице, сделана на переломе войны,
2 августа 1943 года, в 11.00. Даже теперь, почти полвека спустя, она поражает
своим драматизмом, непарадностью, это подлинно репортерский снимок высокого класса.
На фотографии трое военных в генеральской форме. Каждому из них нет еще и пятидесяти, а ратная слава уже распростерла над ними сверкающие крылья. Прошу прощения за высокопарность, но вспомните, что же тогда происходило? Закончилась первая часть Курской битвы, через день, 3 августа, начнется контрнаступление советских войск на Белгородско-Харьковском направлении. За победу под Курском им только что вручены награды, присвоены очередные воинские звания. Но почему так напряжены все трое? Что произошло между ними, что сказано?
СЛЕВА по стойке «смирно» замер командующий 53-й армии генерал-лейтенант Манагаров. Тень от козырька фуражки пала на глаза командующего Степным фронтом генерала армии Конева, но можно различить, что глядит он на Манагарова с тревогой и скрытой симпатией.
А крайний справа, в кожаной куртке, с непреклонным и суровый лицом — заместитель Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза Жуков. Но был еще четвертый, который их видел и знал, о чем шел разговор. Это — автор снимка, фронтовой фоторепортер Рюмкин.
Когда много лет спустя он принес этот снимок в редакцию, то сказал застенчиво:
— Ругались они. Очень...
Примерно в тот же час, когда Рюмкин делал снимки на НП 53-й армии, впервые за всю войну собирался в поездку на фронт И. В. Сталин.
Кабинетный полководец, постигавший военное искусство методом кровопролитных проб и потрясающих ошибок, он для своей единственной поездки на фронт в сорок третьем году с поразительной точностью выбрал наиболее критический момент.
После Курской битвы стратегическая инициатива на советско-германском фронте переходила к Красной Армии. С немалым трудом наши войска «выпрямляли» северный фас Курской дуги, а на южном фасе готовился другой мощный удар — Белгородско-Харьковская наступательная операция. Но успех операции, имевшей условное название «Полководец Румянцев», зависел в значительной степени от сковывающих действий других фронтов, в том числе Западного и Калининского на Смоленском направлении. Вот сюда и поехал Сталин.
Поездка Сталина проводилась в обстановке глубочайшей тайны. О ней не были осведомлены члены Политбюро ЦК и ГКО. Парадоксально, но последним, кто
узнал о том, что Верховный Главнокомандующий отбывает на фронт, был начальник его охраны генерал Власик. Продолжалась поездка трое суток, с 3 по
5 августа. Сначала спецпоездом Сталин приехал в Гжатск. Отсюда на бронированном «паккарде» отправился в район Юхнова, куда на встречу с ним прибыли командующий Западным фронтом В. Д. Соколовский и член Военного Совета Н. А. Булганин. По утверждению очевидца, разговором с ними Верховный остался доволен.
Иначе протекала встреча с командующим Калининским фронтом А. И. Еременко. Она состоялась на другой день в деревне Хорошово под Ржевом. В крестьянской избе, где во время оккупации квартировал немецкий полковник, для Сталина оборудовали временное пристанище, установили аппарат связи ВЧ.
Приехав со станции, он тут же вызвал по телефону Еременко. Один из личных телохранителей Сталина вспоминает: «Едва хозяин вызвал по телефону Еременко, я тут же вышел из избы во двор. Слышно было, как по телефону начался «шум». Длился он минут десять из-за того, что фронт топчется на месте. Закончился разговор такой руганью, такой матерщиной в адрес Еременко, какой раньше я от товарища Сталина никогда не слыхал».
Вернёмся, однако, на НП 53-й армии, в жаркий летний день с предзакатными длинными тенями.
Помимо скупого свидетельства фоторепортера Рюмкина о том, что же произошло в тот день, у нас есть возможность узнать об этом, обратившись к мемуарам трех военачальников, запечатленных на снимке.
Военные мемуары, как правило, несут печать литобработки. Все известные нам воспоминания выдающихся полководцев, помимо военной цензуры, проходили
обязательную обкатку в Главном политуправлении СА и ВМФ, а в некоторых случаях становились объектами пристального внимания со стороны Суслова, верховного цензора в брежневскую пору. Это двойная, а иногда и тройная бдительность, была далеко не безвредной. Вспомним, к примеру, как настойчиво «внедрялись» в мемуары Г. К. Жукова строки о боевых подвигах полковника Брежнева.
Мне посчастливилось лишь однажды познакомиться с рукописью крупного военного деятеля в первозданном ее виде, непричесанной и неприглаженной. После кончины Конева его вдова, Антонина Васильевна, передала газете для публикации неоконченную работу маршала, десятка два машинописных страничек.
Что же волновало маршала в последние дни жизни? Уже издано было несколько его книг, в том числе «Записки командующего фронтом», а он, неизлечимо больной, теряя силы и ощущая за спиной дыхание смерти, возвращался мысленно в сорок первый год. Словно мучил и тяготил его вопрос: как такое могло произойти? Почему Красная Армия потерпела в начальный период войны столь сокрушительное поражение и в плену у немцев оказались миллионы наших бойцов и командиров? Разве они не хотели сражаться или не было у них оружия? Где лежат истоки поражения, кто виноват? Он понимал, как важно, как жизненно необходимо для будущей судьбы Отечества дать ответы на эти вопросы, ответы прямые и честные, безусловно связанные с конечными итогами войны, но не спрятанные, не растворенные в победных залпах сорок пятого года. Ответы он не дал. Не успел. Рукопись обрывается буквально на полуслове...
Мемуарную книгу И. М. Манагарова «В сражении за Харьков»,
изданную в 1983 году, выгодно отличают раскованность и смелость в суждениях. Может, все дело в том, что выпущена она не Воениздатом, а местным харьковским издательством «Прапор».
Манагаров относился к числу тех командиров, которых солдатская масса, определяющая безошибочно, где фальшь, показуха, а где истинное благородство и бесстрашие, обычно запросто и с любовью называет «Батями».
Иван Мефодьевич провел на фронте почти всю войну, от звонка до звонка, вступил в нее во главе кавалерийской дивизии, а закончил командующим армией.
Канун наступления на Велгородско - Харьковском направлении, 2 августа, запомнился Манагарову на всю жизнь: в тот день судьба впервые свела его
на фронте с маршалом Жуковым. Этой встрече Иван Мефодьевич посвящает в своей книге ярчайшие страницы. Конечно, в них нет и намека на «сочные», скажем так, выражения, прозвучавшие тогда на НП 53-й армии. Воистину, было бы странно, если бы они были приведены. Хотя, если полистать мемуары иных военачальников, увидевшие свет после октября 1957 года, когда на Пленуме ЦК КПСС заочно, за глаза освобождали Жукова с поста министра обороны СССР, то авторы этих книг, как выясняется, отнюдь не стеснялись. Опальному маршалу они припомнили все, что было, а может, и не было.
Манагаров пишет о Жукове с некоторого временного отдаления. Пишет восторженно. Отлетело все случайное, наносное, не главное, и Жуков предстает таким, каким он был в действительности — крупнейшим военным деятелем современности, полководцем, который в совершенстве владел искусством вождения войск и обладал недюжинной волей, чтобы осуществлять свои идеи на практике. Профессиональный военный, Манагаров без тени смущения признает превосходство Жукова.
...Тогда, 2 августа 1943 года, над армейским НП собиралась гроза. Ждали с инспекционной проверкой заместителя Верховного Главнокомандующего. Ранним утром приехал Конев, командующий Степным фронтом. В 10 утра на развилки проселочных дорог выслали офицеров штаба. Через четыре часа они вернулись, так и не встретив маршала. Конев нервничал, поругивал офицеров. В 18.00 у шлагбаума остановились два запыленных «виллиса». Из переднего выскочил генерал - порученец, закричал часовому: «Подымай! Маршал Жуков едет!» Часовым у шлагбаума был солдат довоенного призыва Алексей Громов. Он ответил, что маршала знает только по снимкам в газетах и потребовал предъявить удостоверение личности. Из второй машины вышел Жуков. На нем была, как подтверждает и снимок Рюмкина, кожаная куртка. Молча протянул часовому удостоверение. Тот, глянув мельком, отвернул борт куртки. Убедившись, что под ней — маршальские погоны, отрапортовал: «Есть, товарищ маршал! Это вы. Можете ехать!» Жуков поблагодарил солдата за службу и, сняв с руки часы, подарил их Громову.
Рассказав об этом эпизоде, Манагаров далее вспоминает:
«Конев и я ожидали маршала на улице около дома, в котором мы обосновались. Маршал был очень недоволен тем, что его не встретили, но спокойно, подчеркнуто сдержанно спросил, каких офицеров я послал для встречи. Я дал подробную характеристику каждому.
— Удивительно! По твоим словам, толковые офицеры, а карту читать не могут,— и приказал вызвать их с картами.
Офицеры явились. На картах были проложены маршруты, отмечено, в какой точке и когда они были. Каждого проверил, может ли читать карту; долго смотрел на свою карту, не проронив ни слова. Затем отпустил офицеров, а мне приказал доложить о готовности войск к наступлению».
Посещение НП 53-й армии нашло отражение и в книге Г. К. Жукова. Лаконичные строки как бы служат эпилогом к этому утомительно длинному фронтовому дню 2 августа. Но они любопытны не только сами по себе. Они
еще трогают и волнуют, потому что содержат неожиданное признание автора, который, как известно, весьма был скуп на проявления чувств.
При подготовке операции войск Степного фронта,— пишет маршал,—мне пришлось познакомиться с командующим 53-й армии генералом И. М. Манагаровым, которого я раньше близко не знал.
И. М. Манагаров произвел на меня очень хорошее впечатление, хотя и пришлось с ним серьезно поработать над планом наступления армии. А когда была кончена работа и мы сели ужинать, он взял в руки баян и прекрасно сыграл несколько веселых вещей. Усталость как рукой сняло. Я глядел на него и думал: таких командиров бойцы особенно любят и идут за ними в огонь и воду...
Я поблагодарил И. М. Манагарова за отличную игру на баяне (чему, кстати говоря, всегда завидовал!) и выразил надежду, что он не хуже «сыграет» артиллерийскую музыку для противника 3 августа».
Георгий Константинович Жуков — фигура в нашей истории исключительная, в какой-то мере трагическая. Жизнь то возносила его на гребень, то низвергала. Его боялись Сталин и Хрущев, ненавидел и третировал Брежнев. Обладая громадной властью, они унижали его, передвигая на второстепенные должности или вовсе оставляли не у дел, но при всем желании они не могли его лишить славы, всемирной известности. Он не был ангелом, но если бы он был другим, он бы не был Жуковым. Крутой нрав, твердый и колючий характер сформировало время, в котором он жил,— крутое и страшное. Не будем умалять достоинств других полководцев, не будем делить лавры. Каждый из
тех, кто вел наш народ к Победе, достоин безграничной признательности, но пальму первенства все же надо отдать Жукову. Ему одному. Только за ним закрепилось звание, не предусмотренное табелью о рангах,— народный маршал.
Перед тем, как сместить Жукова с поста министра обороны, Хрущев с подчеркнутой помпой отправил его неспешным морским путем с визитом в Югославию и Албанию. Едва министр отплыл из Севастополя на борту крейсера «Куйбышев» в сопровождении эсминцев «Бывалый» и «Блестящий», как началась лихорадочная подготовка Пленума ЦК. Ничего не подозревавший Жуков, а вместе с ним и миллионы советских граждан узнали о Пленуме из сообщения в печати, Оно было не многословным. Точно не указывалось, когда Пленум проводился, кто выступал с докладом и были ли прения. Нетипичной для хрущевских времен краткостью отличалось и постановление. Какие же претензии предъявлялись Жукову? Видимо, основные из них воплотились вот в этих строках: «Нарушал ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными Силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов и Военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над Армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ее ЦК и правительства».
Не произнесены, но явно угадываются обвинения в бонапартистских поползновениях. А почему о них не сказано в открытую? Да потому, что фактов не было. Были бы факты, то ими, не стесняясь, ударили бы наотмашь.
Завершается постановление взятыми в скобки примечаниями о том, что принято оно единогласно и одобрено всеми участвовавшими в работе Пленума «военными работниками». Если вспомнить, что в октябре 1957 года живы были почти все наши крупнейшие полководцы, то становится несколько не по себе. Почему никто из них не отважился выступить в защиту своего фронтового товарища? Неужели столь силен был страх перед Хрущевым? Или каждый втайне думал о карьере и лелеял мечту потягаться за высокий министерский пост, который, кстати говоря, достался Р. Я. Малиновскому?
В солдатской же среде Жуков пользовался любовью глубокой и неизменной.
Войну проигрывают генералы, выигрывают — солдаты.
Их все меньше остается среди нас. Они уходят... Иной раз в кадрах фронтовой кинохроники промелькнут их лица, какими были они сорок пять лет назад, когда шли на Запад. В пилотках со звездочками, неулыбчивые, с запавшими глазами, они шли по ухоженным дорогам Европы в куцых прожженных шинелях, в ботинках с обмотками и не знали, где окончится их путь — на ближайшей переправе под вражеским артогнем или в Берлине у стен рейхстага. И если бы не они, не их смертные муки и святая кровь, пролитая в боях, еще неизвестно, где бы сегодня были мы,— те, кто пережил войну, и те, кто пришел в этот мир после нее. Где бы мы были? Да были ли?! Г. АКСЕЛЬРОД.
Желающим принять участие в наших проектах: Карта СБ: 2202 2067 6457 1027
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом Президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "ПРАВДА". Просим читать и невольно ловить переплетение времён, судеб, характеров. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.