Возможны ли новые налоговые корректировки в 2026 году, стоит ли во что бы то ни стало добиваться возвращения к бизнес-проектам с США, как долго ждать отмену экономических санкций и зачем распространять прецедент защиты покупателей в деле с квартирой певицы Ларисы Долиной на владельцев ранее приватизированных предприятий, рассказал в интервью ТАСС глава Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП) Александр Шохин
— В проводимой сейчас РСПП Неделе российского бизнеса принимают участие представители иностранных компаний, в том числе Американской торговой палаты. Зачем? Вы уже обсуждаете с ними какие-то новые проекты? Или они надеются на отмену санкций после урегулирования ситуации вокруг Украины?
— Во-первых, я бы уж совсем не сбрасывал со счетов европейские компании. Многие из них остались работать в России. И Ассоциация европейского бизнеса, Российско-германская торговая палата, другие ассоциации иностранного бизнеса, работающие в России, фиксируют, что действительно десятки, сотни компаний из конкретных стран продолжают работать в России. И надеются дождаться лучших времен, когда они смогут свою деятельность расширить, в том числе инвестируя в новые проекты. Если говорить о фармацевтических компаниях, то они, кстати, американские, пытаются перед своими регуляторами отстоять позицию, что им можно вкладываться в клинические испытания новых лекарств и так далее.
То же делают и европейские структуры, в частности, в области фармацевтики. Поэтому, во-первых, надо достаточно бережно относиться к тем, кто остался и хочет работать в России. И не торопиться из-за того, что страна происхождения недружественная, объявлять их также недружественными компаниями. В свое время на съезде РСПП я предложил президенту Путину использовать термин "дружественная компания из недружественной страны". Вот многие европейские компании действуют по этому принципу.
И я думаю, что новые проекты с ними в силу понятных ограничений обсуждать трудно, даже невозможно. Но надо сохранять достаточно комфортные условия ведения бизнеса, если их правительство и элиты не примут жестких решений, когда от нас потребуются зеркальные меры. Но в целом нужно сохранять им условия ведения бизнеса, сопоставимые с теми, которые есть у нас и для иностранного бизнеса из дружественных стран.
Что касается американских проектов. Сейчас много ведется разговоров о грандиозных проектах российско-американских, которые то ли являются условием достижения мирных договоренностей и более жесткого давления Соединенных Штатов и Трампа на Киев и украинское руководство, то ли это будет следствием того, что санкции начнут сниматься и эти проекты начнут реализовываться, причем в самых разных областях.
Это и транспортно-логистические проекты. Один туннель под Беринговым проливом чего стоит. Это и добыча редкоземельных металлов, горнорудные проекты в Мурманской области, на Южном Урале, в Сибири и так далее. Они могут измеряться десятками, сотнями миллиардов. Даже говорят о пакете $12 трлн на длительное время.
Наши компании сейчас зажаты санкциями и ограничениями, последние существенно снижают возможности работы на внешних рынках. Отсюда и сокращение экспортных поступлений. Учитывая крепость нашей национальной валюты, эти поступления еще больше в рублевом эквиваленте снижаются. Это головная боль и для бюджета в том числе.
Мне кажется, главное все-таки открутить гайки обратно, санкции и ограничения. Дать возможность российскому бизнесу работать в полную мощность, которая была накоплена к 2022 году с иностранными партнерами, возможности работать на внешних рынках. Это касается многих отраслей экономики.
Могут быть и новые проекты. Но здесь мы не можем действовать по принципу, чтобы привлечь американский капитал во что бы то ни стало. Мы же не можем стать Венесуэлой уже в нынешнем виде, когда американцы сами решают, кому продавать венесуэльскую нефть, по каким ценам, сколько отдавать венесуэльцам, сколько забирать себе и так далее. Мы сейчас должны выстроить систему работы с иностранными партнерами, которая уже учитывает опыт, в том числе и ухода иностранных компаний, во-первых.
И, во-вторых, условие не просто, что мы будем жестко относиться к тем, кто плохо уходил. Нам очень важно выработать новые правила игры, универсальные, которые будут включать и какие-то обязательства иностранных партнеров сохранять ноу-хау, технологические достижения, патенты, если они вдруг задумают уйти. То есть правила выхода с российского рынка и правила входа должны быть известны заранее. Это сейчас одна из главных задач. Не обсуждать просто потенциальные проекты, а четко определить рамки работы с иностранными партнерами, которые, наверное, не могут быть теми же самыми, что и четыре-пять лет назад.
— Сколько может занять процесс отмены западных санкций в отношении России? В США существовала поправка Джексона — Вэника. Ее отменяли даже после того, как Советский Союз распался, точно не помню, но больше 10 лет.
— Поправку Джексона — Вэника отменяли гораздо больше: сначала на ежегодной основе, на основе решений президента Соединенных Штатов. Мы добивались чтобы отмена была универсальной, полностью и на основе законодательного решения. Был механизм выведения конкретных стран, включая Советский Союз, затем Россию и некоторые другие страны бывших республик Советского Союза из-под действия этой поправки.
Так и здесь. Санкции вдруг все полностью не отменят. Процесс займет долгое время. Мы уже обсуждали и с Американской торговой палатой в Москве, и с Ассоциацией европейского бизнеса, где наиболее чувствительные санкции. Сошлись, что это то, что касается здоровья и безопасности граждан прежде всего. Это здравоохранение, медицина, лекарства, гражданская авиация, климат, экология. В частности, работа на шельфе — это не национальный сюжет. Это трансграничные вопросы. Они влияют и на климат, и на экологию. Поэтому есть набор проблем, которые должны решаться в первую очередь, и санкции там должны отменяться как можно быстрее.
По другим санкциям можно говорить о какой-то этапности, но не думаю, что европейцы захотят получить российский газ несмотря на то, что отказ о него является, как принято говорить, "это не ошибка, это глупость". Но мы понимаем, что иностранный бизнес хочет работать с Россией и будет искать возможности, в том числе и малые. Необязательно говорить о крупных проектах.
Мы понимаем, что тот же итальянский бизнес, там доля малого и среднего бизнеса очень высокая. Они хотят работать с Россией и будут, наверное, лоббировать снятие тех или иных ограничений в области поставок и продовольствия, и ширпотреба, и так далее. Но мы за это время успели вырасти по многим направлениям. Поэтому не все наши компании ждут возвращения иностранных. Отечественные компании вложились в импортозамещение, производство продукции, превосходящей по своим потребительским или технологическим свойствам ранее присутствовавшие на российском рынке иностранные виды продукции.
Тут еще давление будет с другой стороны. Сейчас мы это ощущаем. Например, с китайским импортом конкурировать очень сложно. И в некотором смысле возвращение европейского оборудования, американского, японского, корейского помогло бы стабилизировать и сбалансировать ситуацию. Может быть, китайским поставщикам было бы сложнее завышать цены, диктовать свои условия. И у наших импортеров была бы возможность выбора.
Но самое главное все-таки забота об отечественном производителе. Здесь мы должны думать и об определенных механизмах, инструментах защиты внутреннего рынка. Сложный достаточно баланс. Мы понимаем, что защита рынка, какие-то барьеры, торговые, неторговые, тарифные, нетарифные, они могут быть в ущерб потребителю, но зато дают выгоду производителю в этой достаточно сложной конкурентной борьбе. Поэтому здесь условную дверь нараспашку мы открывать не собираемся, но и закрывать ее не будем. Будем приоткрывать то, что можно приоткрыть, и смотреть на баланс плюсов и минусов, сдержек и противовесов, которые позволят на российском рынке иметь качественную продукцию, относительно доступную компаниям и потребителям.
И в то же время дадут возможность и российским компаниям присутствовать на рынках зарубежных стран. То есть там надо снимать антидемпинговые, дискриминационные ограничения, которые не связаны с санкциями, но их мы чувствовали и до 22-го года, и там тоже нужно добиваться учета наших интересов.
— Сейчас возникла проблема с так называемым теневым флотом. Часть стран, прежде всего США, пытаются задерживать эти танкеры. В некоторых странах обсуждают расширение практики и на другие торговые суда, на контейнеровозы. Насколько существенна эта проблема? Не становится ли это своего рода морской блокадой?
— Здесь экономических сюжетов может быть меньше, чем политических и военно-политических. Кроме того, что уже есть поползновение на контейнеровозы, не говоря уже о теневом флоте, о нефтяных танкерах, то защищать их сопровождением, скажем, военными кораблями, — на это, наверное, не хватит нам военно-морского флота, чтобы сопровождать каждый танкер и контейнеровоз. Хотя какой-то адекватный ответ, в том числе учитывая, что захваты идут с применением военной силы, может быть. Хотя это уже не торговая блокада, по типу континентальной. Но это шаг к "горячей" войне. Поэтому мы должны проявить какую-то выдержку, с одной стороны.
Но, с другой стороны, например, Куба. Мы объявили, что хотели оказать гуманитарную помощь в виде поставок горючего, керосина для заправки самолетов. Как доставить эту гуманитарную помощь? Нужны решения ООН или аналогичных структур, чтобы был гуманитарный конвой. Потому что это удушение кубинского народа. Если ООН в такие вещи не вмешается, то вообще зачем эта организация нужна? Если и мировая торговля регулируется из Белого дома, и принимаются решения о переделе карты мира.
ВТО давно уже как при смерти. Можно констатировать, зафиксировать даже некому, клиническую смерть. Нужны меры, чтобы откачать пациента. Тут уже как в анекдоте: "Доктор, куда вы меня везете? — В морг. — Я еще не умер! — А мы еще не доехали". Многие международные институты — они по пути в морг, хотя еще подают признаки жизни.
Это касается и таких институтов, как "двадцатка". В "двадцатке" у нас 50 на 50 голоса индустриального мира, той же "семерки" и примкнувших к ней государств и стран — членов БРИКС. Но этот институт не стал местом выработки компромиссных решений по ключевым вопросам.
Хотелось бы, чтобы это не были просто встречи первых лиц и обсуждения в общих формулировках ключевых вопросов. Хотелось бы, чтобы по каким-то вопросам достигли договоренностей. Это же касается не только транспорта, логистики, но и многих других вопросов — тех же платежно-расчетных отношений.
Стоило заикнуться Бразилии или Южной Африке о создании альтернативной платежно-расчетной системы — Россия эту тему в рамках своего председательства в БРИКС продвигала, — как в Соединенных Штатах Трамп заявил, что он 100-процентную пошлину введет, если вдруг что-то получится у стран — членов БРИКС. Хотя речь идет не о дедолларизации, о чем президент России неоднократно говорил, а о создании альтернативных инструментов, которыми могут, если захотят, воспользоваться те страны, которые испытывают дискомфорт от использования долларовой мировой валютно-финансовой системы.
Китай вместе с партнерами, включая Швейцарию, Сингапур, создали на базе цифровых валют центральных банков систему платежей и расчетов, которая эффективнее SWIFT на несколько порядков. Если SWIFT надо три банковских дня на осуществление операции, то здесь несколько секунд. Понятно, клиенты выбирают альтернативную систему не потому, что они хотят насолить доллару, а потому, что есть более эффективный инструмент. И как мы видим, тоже будет предприниматься какая-то серия попыток задушить эти ростки прогрессивного.
Но, возвращаясь к танкерам, я думаю, что сначала их стали задерживать, а потом подводить нормативную базу, корректировать международное право: что такое смена флага в море, когда можно признать ничейным корабль, который меняет юрисдикцию в море. Вот это и беда, когда международное право подгоняется, причем в таком режиме суетливом, под те задачи, которые политики считают нужным решить, имея в виду борьбу с Россией, Ираном и другими государствами, против которых они санкции ввели, но они не срабатывают. Вот следующий шаг, как бороться с тем, что не срабатывает.
Это и вторичные санкции, в частности, давление на Индию и Китай, чтобы не покупали российскую нефть. И, так сказать, какие-то "морковки": вот тогда мы снизим пошлины, вместо 20% сделаем 18% или вообще их отменим, вот тогда мы с Китаем договоримся по чипам, если не будете покупать. Все это жесткое, полувоенное, империалистическое в классическом виде давление. Но это и система торга, чтобы наказать Россию.
На счету Трампа большая часть санкций, и не только в первую каденцию его. Он хвастался, что начал вводить санкции против России в 2016–2020 годах. Он вводит такие санкции, на которые бы Байден не замахнулся. В силу того, что либо у того рука дрожала и он не мог подписать, или в силу других причин, потому что тогдашний Белый дом понимал, что это ломает сложившуюся систему экономических, торговых и политических отношений. Трамп ничего не боится. Делает что считает нужным. Вот его и плюс, но и минус. И мы можем и под раздачу попасть, и что-то выиграть, если сложится у него картинка в нашу пользу. Вот это непредсказуемость.
— Бизнесу нужна предсказуемость? Но ее можно ждать только внутри страны, а не со стороны США.
— Российский бизнес заинтересован в предсказуемости. Мы понимаем, что с Трампом о предсказуемости трудно говорить. Хотелось бы со своим правительством договориться о предсказуемости. Мы пару лет назад, когда было заявлено, что до 2030 года налоговая система будет стабильной и не будет меняться, считали это главным достижением предсказуемости экономической политики и условий ведения бизнеса. Два повышения налогов: на прибыль и НДС с 2025 и 2026 годов соответственно, мы восприняли не то чтобы спокойно. Никто не любит, когда налоги повышаются. Но с пониманием. Единственный пункт, по которому мы пытались убедить правительство не делать то, что оно задумывало, — это малый бизнес и резкое снижение порогов для обложения НДС, работающих по упрощенной налоговой степени.
Мы видим, что процесс закрытия малых предприятий и ухода в тень требует корректировок. Более плавной может быть траектория введения этих мер. Мы предлагали с 60 млн порог опустить до 30 млн и потом уже смотреть. Порог 20 млн тоже был не так страшен для малого бизнеса. Заранее заявлена схема снижения порога 20–15–10, когда мы еще не знаем последствий снижения порога до 20 млн для обложения НДС. Все уже смотрят на 2028 год, когда это будет самый низкий порог с учетом того, что инфляция тоже съест часть этих денег. 10 млн — это большая часть малых предприятий, ипэшников. Она попадает в зону более высокого налогообложения, и не хотелось, чтобы они вообще ушли из осветленных налоговой системой участков в тень. Поэтому где можно предсказуемость обеспечить, это надо делать, потому что внешняя непредсказуемость достаточно высокая.
В частности, здесь возвращаюсь к теме защиты прав собственности и добровольных приобретателей этой собственности. После широкого скандала с квартирой Ларисы Долиной все поняли, что надо защищать добросовестных приобретателей имущества, будь то собственность промышленная, предприятия, компании или квартиры. С мошенниками бороться надо другим способом. Поэтому мы считаем, что стабильность такого делового, гражданского оборота должна быть. Это означает, что нам надо добить, в хорошем смысле этого слова, вопрос о сроках исковой давности по сделкам приватизации и защитить добросовестных приобретателей в процессе приватизации или последующих сделок продажи-перепродажи.
Естественно, если там были элементы коррупции, мошенничества и так далее, строго наказывать, никаких сроков давности по коррупционным сделкам не должно быть. Здесь мы согласны с решением Конституционного суда. Но добросовестный приобретатель может не знать и не должен знать, например, что кто-то нарушил антикоррупционные ограничения, став чиновником, депутатом. Никакую справку получить никто не может, что это чистая первоначальная сделка, что все ограничения соблюдены. Здесь нужна схема подведения этих сделок под Гражданский кодекс.
Мы видим, что в последнее время иногда журналисты неправильно говорят о национализации активов. Национализации, к сожалению, нет. Есть передача в казну или конфискация. Национализация — это передача в казну за компенсацию. Есть справедливая цена, рыночная, кадастровая. Но забирая в казну, государство должно собственнику выплатить компенсацию, чего, как мы видим, не происходит.
— Недавно состоялась сделка по продаже аэропорта Домодедово. Как это соотносится с вашими предложениями?
— Это классический пример нарушения ограничений. По закону об иностранных инвестициях в стратегические организации, там официальная популярная версия, хотя там еще много было пунктов, это то, что владельцы Домодедова, а это стратегический объект, имели возможность ВНЖ или паспорта иностранных государств. И вовремя не запросили разрешение правительственной комиссии на владение как иностранные граждане. Норма в законе есть, хотя она появилась после 2022 года.
Но это было основанием. Государство вправе забрать в казну в случае неустраненных нарушений. Здесь мы считаем, что процедура должна быть прозрачной, заранее известной. Надо дать возможность исправить эти нарушения, в том числе и заплатив штрафы, и продав даже кому-то, правильному собственнику или государству, если оно хочет.
Тем не менее должна быть процедура, скажем, уведомления о нарушении и должно предоставляться время на исправление. Пусть оно даже будет очень коротким, но надо соблюсти процедуру, подав обращение в правительственную комиссию. Правительственная комиссия взвешивает все за и против, принимает решение разрешить иностранному резиденту иметь больше 25% или 50%, владеть стратегическим объектом или нет. Поэтому мы считаем, что эта стабильность делового оборота, она в том числе связана и с тем, что есть процедуры, которые позволяют исправить ошибки.
Много сейчас статей составов Уголовного кодекса, которые в случае возмещения ущерба освобождают от уголовной ответственности. Это инициированные президентом России поправки, бизнес их тоже продвигал, и спасибо Владимиру Владимировичу, что он от своего имени их вносит обычно. Это гуманизация уголовного законодательства и переход от форм уголовной ответственности, связанных с лишением свободы, к экономическим санкциям, штрафам. Я думаю, это тоже формула, которая позволяет в нынешнем нестабильном мире усилить уверенность в завтрашнем дне. Да, никто не застрахован от тюрьмы, от сумы. Но вот хотелось бы застраховаться от тюрьмы и залезть в суму и поделиться, заплатив штраф, компенсацию, возместив ущерб, продолжать деятельность. Уже понимая, что рецидивистов могут наказать по всей строгости.
— В рамках Недели российского бизнеса пройдет Налоговый форум. Насколько вероятно, что этот год будет последним с точки зрения повышения налогов? Есть ли критерии, чтобы принимать решение об их снижении? Или мы сейчас можем только войти в фазу стабилизации, неизменности налоговой системы на какой-то период?
— В принципе, мы, получается, каждый год говорим: ну хорошо, это последний раз, давайте зафиксируем, что налоговая система больше меняться не будет. Но речь идет прежде всего о том, что мы прекрасно понимаем, что нынешняя ситуация, мягко говоря, может потребовать решений текущих, связанных с корректировкой налоговой системы. Но также мы понимаем, что корректировка может быть в обе стороны, не только повышение платежей.
Мы пытаемся работать по этим корректировкам. В частности, есть федеральный инвестиционный налоговый вычет. Мы, когда еще повышался налог на прибыль, договорились, что для активно инвестирующих компаний федеральный инвестиционный налоговый вычет может приводить к снижению налоговой ставки в федеральной части до нуля.
Налог (на прибыль — прим. ТАСС) повышен до 25%: 17 — регионам, 8 — федеральная часть. Активно инвестирующие компании, на наш взгляд, могли бы — надо критерий было ввести — обнулить эту федеральную часть и не почувствовать повышение налогов с 2025 года. Вторая идея касалась перечня отраслей, на которые это может распространяться. Третья идея, которую мы обсуждали, — какой размер инвестиций можно подводить под этот вычет. Сейчас норма, что 3% от инвестиций (предельный размер инвествычета — прим. ТАСС), а сейчас мы обсуждаем, не поднять ли до 12%.
В чем фишка? В том, что сейчас особых потерь для бюджета, наверное, не будет. Почему? Потому что инвестиций нет. Но нам надо создать механизм — как только ставка понизится, может быть, доходы от экспорта увеличатся, вдруг рубль ослабеет хотя бы до 85 рублей, — и тогда начнет восстанавливаться инвестиционный процесс. И чтобы его подстегнуть, эти механизмы нужны. Это будут не выпадающие доходы текущего бюджета, но, может быть, некий недобор планируемых доходов будущего. Но это же инвестиции, расширение налоговой базы в будущем. Поэтому это компенсируется. Сейчас одна из задач — совершенствование федерального инвестиционного налогового вычета.
Когда жизнь в 2021 году, казалось, не только наладилась, но и вообще все хорошо шло, было очень много так называемых рентных доходов у экспортно ориентированных компаний. И рубль там вел себя правильным образом, за счет девальвационного эффекта был у экспортеров дополнительный доход. Появилась масса идей. Или налог на надутые ветром доходы, или изъятие рентных доходов другим путем. Windfall tax — это разовый был налог, мы тоже здесь долго обсуждали с правительством, нашли формулу более-менее приемлемую. Другой вариант был — действовать через налог на добычу полезных ископаемых и введение каких-то экзотических налогов типа акциза на жидкую сталь.
Через этот акциз предполагалось снимать ренту для металлургов, у которых экспортная ситуация была очень комфортной. Хорошо, сняли, хотя такого налога нигде в мире нет, но наши налоговики креативные, поэтому придумали. Но сейчас-то никакого рентного дохода нет, объем выпуска в металлургии падает, экспортные рынки сужаются, внутренний спрос тоже сужается. Пора бы выработать какой-то универсальный критерий.
Что такое рентный доход у экспортеров? У кого он есть? Формулу выработать и скорректировать ее применительно к пресловутому акцизу на жидкую сталь. И посмотреть, чтобы он не был вечным. Что Минфин говорит? Он на три года просчитан, устойчивое поступление в бюджет. Он уже перестал быть "снятием сливок", стал устойчивым налогом в казну. Мы считаем, что здесь надо выработать общую конструкцию, чтобы применять этот налог в тех случаях и к тем видам деятельности, к тем отраслям и компаниям, у которых появляется этот рентный доход.
Еще одна тема — неналоговые платежи. Мы в декабре на встрече с президентом эту тему поднимали. Что, например, размер платежей за негативное воздействие на окружающую среду по новой методике по экспоненте уходит вверх. Еще в 2026 году есть что-то похожее на индексацию по сравнению с 2025 годом, а дальше по экспоненте они уходят.
То же самое оборотные штрафы, платежи по программе "Чистый воздух". В нынешней ситуации, когда не только инвестиционные программы сокращаются, но и даже уже стоит вопрос о сокращении текущего производства, занятости и так далее, надо выбирать, какая проблема является ключевой, в том числе для социального благополучия людей в тех или иных регионах, отраслях.
Мы за то, чтобы нести ответственность. Многие компании инвестировали серьезные деньги в обновление технологий. Металлургические предприятия, предприятия по производству химудобрений, нефтехимии за последние 20 лет совершили технологическую революцию. Они оказались даже более продвинутыми, чем европейские или североамериканские конкуренты. Сейчас этого ресурса нет, в том числе даже на более простые технологические решения. Поэтому нужно, может быть, более плавную траекторию сделать индексации на инфляцию, а не просто вводить такие жесткие меры по улучшению экологии, климата.
Поэтому здесь смотрим, ведем диалог и находим понимание. По конкретным предприятиям буквально в ручном режиме смотрим, как скорректировать эти платежи, исходя в том числе из их возможностей. Поэтому решения скорее точечные, но опять-таки они должны повысить предсказуемость фискальной среды. И не только налоговые, но и в части платежей неналогового типа, обязательных платежей. Они в этом смысле похожи на налоги для предприятий. Это предмет обсуждения, в том числе и на налоговом форуме. Будем решать задачи по мере поступления.
— Недавно, в декабре, вы рассказали о своей идее предложить инвестировать замороженные российские активы в восстановление Газы. Есть реакция на этот проект?
— Когда поступило предложение вступить в Совет мира "имени Трампа" по обустройству Газы и всего остального мира, как потом выяснилось, идея использовать замороженные российские активы для этих целей оказалась на плаву. Я, правда, ее в несколько ином виде предполагал. Я считал, что мы можем не один миллиард взносов в Совета мира на обустройство Газы направить.
Я считал, что проект мог бы быть тройственным — Россия, США, Европейский союз. Почему Европейский союз? Потому что деньги в основном у них заморожены. И если бы Трампу удалось вытащить под эту идею наши замороженные активы и засчитать нам это как инвестицию в восстановление Газы — не как взнос в какой-то фонд "имени Трампа", а как инвестицию, которая может потом приносить доход на вложенный капитал, — это был бы лучший способ вытащить эти деньги под таким гуманитарным предлогом, но с большой инвестиционной составляющей. Идею надо развивать и Трампу предлагать расширить масштабы сделки. Но если он насобирает сейчас $60 млрд, по миллиарду с государства — члена Совета мира, то, может, он и обойдется этим. Но когда я высказывал это предложение, еще не было таких проектов, как фонд мира. Но была идея у Трампа, что можно, так сказать, из Газы сделать "цветущий сад", пяти-, семизвездные отели понастроить на берегу и временно отселить даже палестинцев в Сомали на несколько лет. Эту идею он тоже, кстати, высказывал. Это все большие расходы, но с отдачей.
Эти деньги можно было бы частично вложить в проекты, которые, как говорят, могли бы давать доход для вложения в обустройство Ближнего Востока. Здесь могли бы и страны Ближнего Востока поучаствовать. Но шаг за шагом эту идею будут если не поддерживать, то, как-то модифицируя, продвигать те же американцы. И нам тоже неплохо было бы профессионально посмотреть, есть ли возможность совместных проектов. И хорошо было бы действительно, чтобы в эти проекты российская часть шла из замороженных активов.
Может быть, для европейцев это тоже способ сохранить лицо. С одной стороны, не смогли использовать (активы — прим. ТАСС) для финансирования Украины. Но не отдали России, а как-то упаковали в признанный большинством стран мира проект.
— Сейчас упал курс биткоина, снижаются ставки по депозитам. Во что лучше инвестировать?
— Не кладите яйца в одну корзину. Еще недавно люди локти кусали, а чего же я не вложился в крипту, в биткоин, он прет и прет, там за 100 (тыс. долларов — прим. ТАСС) перешел, уже прогнозы были, что за 120 тыс. составит рост. Но вдруг развернулся в обратную сторону. По определению криптовалюта, которая не имеет обеспечения, может себя вести и так, и иначе. Мы многое не понимаем. Это спекулятивные вложения, там можно выиграть и проиграть. Это своего рода МММ, главное, вовремя зайти и вовремя выйти.
Есть и другие активы, но те же цифровые и финансовые, которые привязаны к реальным, будь то коммодитиз, то есть биржевые товары с относительно устойчивыми ценами. Если сформировать корзину этих товаров, можно, наверное, и цифровой финансовый актив как-то сделать более-менее стабильным и предсказуемым. Вот это тема, которую обсуждают, в том числе и в рамках БРИКС.
Формирование идет не только с идеей платежно-расчетной системы, но и стейблкоина. То есть такого коина, который привязан к реальному активу. Есть простые схемы привязки, когда к доллару привязан стейблкоин. Это USDT, часть валют центральных банков некоторых стран, те же Эмираты. Но доллар ведет себя тоже не очень предсказуемо. Понятно, что включение эмиссионного станка Соединенных Штатов может обесценивать доллар. Что сейчас и происходит. Сейчас подрастают евро и юань по отношению к доллару. Очевидно, что это тоже как-то связано с эмиссией и с ростом долга.
Неслучайно по нескольку раз в год (происходят — прим. ТАСС) шатдаун и принятие отдельных, краткосрочных фактически решений по финансированию федерального правительства США. Поэтому в какой-то момент все поняли, что зря не вложились в золото. Оно пошло вверх. Но вдруг развернулось и стало снижаться.
Мы видим, что вложение в один из активов никогда не гарантирует устойчивого долгосрочного дохода. Поэтому выбирать приходится.
Например, в России до недавнего времени депозиты были устойчивым, надежным методом вложения. Отсюда и фондовый рынок не развивался, и инвестиции. И даже неплатежи между партнерами были связаны с тем, что очень выгодно было класть деньги на депозит. Лучше подержать полгода, задержав и даже заплатив штраф за просрочку, но подержать деньги на депозите. Сейчас пока депозиты еще привлекательны. И еще, наверное, в 2026 году они будут оставаться привлекательными.
Наверное, сейчас начнет дешеветь жилье. Потому что у нас есть проблема: ипотека сократилась, доходы граждан тоже. Все, кто хотели инвестиционное жилье купить, наверное, купили. И сейчас надо распродавать то, что понастроили. Поэтому тоже можно посмотреть по сторонам. Может быть, на пике цен можно приобрести то, что по крайней мере не обесценится в будущем. Поэтому самое главное — широкий набор инструментов.
И в том числе в ближайшее время начнут приобретать, восстанавливать значение старые и появляться новые инструменты финансовых рынков, фондового рынка в частности.
Сейчас иногда критикуют компании, которые платят дивиденды. Якобы просят поддержки, рассрочку по налогам или реструктуризацию долга, а сами дивиденды платят. С другой стороны, когда публичные компании не платят дивиденды, это резко снижает заинтересованность, в том числе неквалифицированных инвесторов, физических лиц вкладываться в фондовый рынок. Опять же, лучше на депозите держать. Поэтому я думаю, что нормализация макроэкономической ситуации расширит этот набор инструментов, в том числе в фондовом рынке, и у людей будет больше возможностей балансировать свой портфель.
Но самое главное, достойная зарплата чтобы была, достойные доходы. И не только за счет поддержки государства. Чтобы семьи обеспечили свое благополучие. Надо как можно больше делать, чтобы люди сами могли обеспечить свое благосостояние через зарплату, правильные вложения. Ну а дело государства, регуляторов соответствующих — создавать и обеспечивать их эффективное функционирование.
Петр Мокшин