Джеронимо. Предположительно, это фото было сделано незадолго до его смерти.
Эйса Даклуджи и Рамона Чиуауа в их свадебных нарядах.
Даклуджи.
Другой большой проблемой было то, что С.М. Барретт, суперинтендант школы в Лоутоне, Оклахоме, захотел написать книгу о моем дяде. И, как ни странно, Джеронимо согласился.
Почему он хотел, чтобы это было сделано, я до сих пор не понимаю. У нас не было такого способа сохранить нашу историю и традиции. По вечерам пожилые люди всегда собирали свою молодежь у походных костров и без конца рассказывали истории нашего народа, пока дети их не запоминали. Это лучший способ для расы познать себя. Но мой дядя хотел, чтобы книга была написана, и он хотел, чтобы я выступил в качестве его переводчика. Хотя я был занят, я не мог отказаться.
Нужно было многое обдумать. Мы были военнопленными, и я верил, что в любой момент смена военного командования может обернуться для нас резней. Ни у кого не было чувства безопасности.
Существовала вероятность, что Барретт был шпионом, а книга - средством получения информации, недоступной никакими другими способами. Мы понимали, что получить согласие правительства на этот проект было непросто, и что Барретту пришлось обратиться к президенту за одобрением. Это, по-видимому, указывало на то, что они хотели, чтобы Джеронимо в чем-то признался.
Мы обсудили это. Джеронимо был проницательным и осторожным. Кроме того, он обладал огромной Силой, гораздо большей, чем я.
Как ты знаешь, Джеронимо мог предвидеть, что произойдет. Я полагался на это и на его обычную осторожность, чтобы уберечь нас от неприятностей. И он начал диктовать, а я переводить для Барретта.
Воины Джеронимо были верны ему во время кампаний против них. Этого требовала соображения общей безопасности, но их абсолютная уверенность была первопричиной. Кроме того, его способность предсказывать ближайшее будущее, была очень важным фактором. Также существовали кровные узы, которые всегда были очень сильны среди апачей. Теперь не было непосредственной опасности, которая могла бы удержать их вместе, как это было в прошлом. Когда они узнали, что Джеронимо диктует свою историю, на молодых людей (но не на Кансию) в какой-то степени повлияли Ноче и Чато. Конечно, Джеронимо знал об этом, и он был очень осторожен в своих высказываниях о них.
И Кансия, и я были уверены, что именно это послужило причиной обвинения со стороны Эйлаша в том, что Джеронимо околдовал свою дочь, чтобы продлить собственную жизнь. Джеронимо нанял Эйлаша приготовить лекарство, но Эйлаш никогда даже не пытался стать знахарем. Почему Джеронимо нанял его для приготовления лекарств для своей дочери, мы так и не узнали, но, вероятно, потому, что он так сильно любил свою дочь, что в кои-то веки не стал думать головой. Почему Джеронимо сам не приготовил для нее лекарство? Что делают ваши знахари, когда кто-то из членов их семьи нуждается в лечении? Разве они не приглашают кого-нибудь еще?
Джеронимо хотел сохранить мир между всеми заключенными и особенно теми, кто был его воинами. Из всех молодых людей Перико был наиболее предан Джеронимо.
Фан, Эйлаш и Перико были братьями (примечание Евы Болл).
Джеронимо был очень осторожен в том, что говорил Барретту, а я был так же осторожен в переводе. Барретт не стенографировал, он делал заметки. Он не мог писать так быстро, как я говорил, поэтому ему приходилось полагаться на свою память, чтобы понять часть того, что я ему говорил. Но я задавался вопросом, не пытался ли он привести отчеты Джеронимо в соответствие с официальными отчетами. Ничто не могло разозлить моего дядю больше, чем это. Он знал, насколько ненадежными иногда бывают военные сводки.
Болл.
Я упомянула, что Барретт написал о Джеронимо как о вожде. Даклуджи ответил: “Ну, Джеронимо никогда не говорил ему об этом. Я тоже этого не говорил. Именно Барретт сделал вождем моего дядю. Как вы знаете, вождем был Найче”. Я продолжила, напомнив ему, что в Форт-Силл воины избрали его (Даклуджи) вождем. “Они избрали, но ни Джеронимо, ни я не присутствовали на том собрании. Найче был вождем, и я отказался от этой чести. Это была честь для меня, но даже если бы не было Найче, титул должен был принадлежать Джеронимо, а не мне. Если кто-то и заслужил его, так это он. Неужели ты думаешь, что, когда Кочис был стар, неспособен сражаться и страдал от рака, кто-то из его людей стал бы вождем? Если так, то ты просто не знаешь апачей.” После смерти Джеронимо, Найче остался вождем, а Даклуджи занял место Джеронимо в качестве “силы, стоящей за троном”.
Когда я заметила, что в книге Барретта есть и другие сомнительные утверждения, Даклуджи ответил: «Я знаю, но Джеронимо их там не размещал. Я тоже этого не делал. Барретт либо неправильно понял, либо подумал, что Джеронимо не знает, о чем говорит. В этой книге много ошибок. И Джеронимо был слишком мудр, чтобы рассказать все, что он знал». Мысленно я отметила, что Даклуджи тоже знал, какую информацию следует утаить.
Барретт, Джеронимо, Даклуджи.
Джеронимо, без сомнения, был самым известным индейцем в США. Люди стекались в резервацию, чтобы увидеть его и купить что-нибудь из его поделок. Когда у него заканчивались луки и стрелы, они платили немыслимые цены за что угодно — за перо, шляпу или даже пуговицу от его пальто.
Когда мы отправлялись куда-нибудь участвовать в параде, как несколько раз делали это в Оклахоме, он начинал с одним долларом в кармане и запасом шляп, пуговиц и фотографий. Толпы людей выходили на вокзалы встречать поезда, и когда мы возвращались, у Джеронимо был запас хорошей одежды и куча денег.
Одним из самых ярких событий стала наша поездка в Омаху на Всемирную выставку. Найче и другие отправились туда, но, как обычно, внимание было приковано к Джеронимо.
Транс-Миссисипская и Международная выставка 1898 года (примечание Евы Болл).
Именно там он встретился с генералом Майлсом. И мы, и представители общественности, посчитали, что эта встреча Майлса и Джеронимо привлечет много людей. Очевидно, Джеронимо всегда хотел такой встречи, и это был его шанс. Должно быть, старому воину было нелегко встретиться лицом к лицу со своим врагом, который лгал и обманул апачей, чтобы заставить их сдаться. Они обменялись несколькими горькими словами, и каждый из них обвинил другого во лжи.
Майлс улыбнулся и открыто признал, что солгал, а затем заявил: “Вы лгали мексиканцам, американцам и своим же апачам в течение тридцати лет. Белые люди солгали вам только один раз, и это сделал я”.
Затем Джеронимо обратился к нему с просьбой вернуться в Аризону. “Желуди и кедровые орехи, перепела и дикие индейки, гигантские кактусы и пало-верде – все они скучают по мне. Я тоже по ним скучаю. Я хочу вернуться к ним”.
Майлс снова усмехнулся. “ Очень красивая мысль, Джеронимо. Довольно поэтично. Но мужчины и женщины, которые живут в Аризоне, они не скучают по тебе... Люди в Аризоне теперь спят по ночам, не боятся, что Джеронимо придет и убьет их» . И он, подражая стилю старого воина, повторил его перечисление: “Желудям..... деревьям пало-верде придется обходиться как-то без вас”.
Хотя его обращение к Майлсу не увенчалось успехом, оно вновь привлекло внимание к бедственному положению апачей.
Даклуджи.
В 1904 году мы ездили на выставку в Сент-Луис. Это ежегодный праздник, посвященный Покупке Луизианы. Мы пробыли там долгое время и проводили парады, как и во многих других местах. Там была индейская деревня, и люди приезжали, чтобы продемонстрировать индейские ремесла. Там были ткачи, корзинщики, гончары и серебряники. Там Джеронимо продавал луки и стрелы — их было достаточно, чтобы вооружить большое племя для набега. Некоторые из них он действительно изготовил сам, но гораздо больше он продавал изделий других людей, и ему платили за них большие деньги. Он никому не говорил, что создал их сам — люди просто предполагали, что это сделал он!
Там были знаменитые индейцы из самых разных племен. Было также много иностранцев, в том числе с Филиппин. На них было совсем немного одежды, как у нас в первобытной жизни. Джеронимо нашел их очень интересными, но не одобрил их наряд.
Именно там я встретил скаута, который был с Форсайтом на Арикари. Он изложил совсем иную версию этого дела, чем Форсайт, который, возможно, стал бригадным генералом в результате этого дела.
Больше всего мне понравилась поездка в Вашингтон на инаугурацию Тедди Рузвельта. Он был шоуменом, почти таким же, как Джеронимо. Когда он путешествовал поездом по Среднему Западу, толпы людей стекались на железнодорожные станции, чтобы послушать, как он выступает с задней платформы вагона. Вместе с помощником он поднимал медный котел для мытья посуды и говорил: “Я представляю партию, которая выступает за полное ведро для ужина”. Джеронимо тоже обещал своим последователям поесть, но он всегда сдерживал свои обещания.
Правительство оплатило все наши расходы, включая транспортировку наших скакунов. Мы взяли самых лучших, тех, которых в прежние времена считали бы своими лучшими боевыми конями. Мы также взяли с собой расшитые бисером костюмы из оленьей кожи, но на нас были только набедренные повязки, ремни, мокасины и шапочки. Шапочки были плотно облегающими, сделанными из кожи и украшенными грудными перьями орла, расположенными так, что они торчали вверх. С тульи этих шапок свисали две длинные полоски оленьей кожи, каждая из которых была украшена с обеих сторон двумя сотнями орлиных перьев, свисавших ниже наших стремян. Уздечки и ремни наших лошадей тоже были украшены серебром и бисером.
Вдоль улицы были установлены трибуны. Люди платили большие деньги за места, с которых можно было хорошо видеть парад.
Рузвельт ехал впереди в открытой черной машине. За ним следовал оркестр.
Затем появились апачи. Как заместитель Джеронимо, я ехал слева от него. За мной следовали другие апачи. А за ними следовали знаменитые люди из племени сиу и других племен Среднего Запада. Наши лошади были хорошо обучены, и мы заставляли их двигаться в нужном темпе. Они гарцевали, вставали на задние ноги и поворачивались, как в цирке.
Зрители, казалось, потеряли интерес к Рузвельту. Они покинули свои места и несколько кварталов шли за нами по улицам. Позже нам сказали, что Рузвельт обиделся и сказал, что он больше не желает слышать даже упоминания имени Джеронимо. Если это было правдой, то он, должно быть, изменил свое отношение, потому что через четыре дня Джеронимо получил разрешение встретиться с президентом. Его главной целью было обратиться к президенту с просьбой разрешить ему и его народу вернуться на родину, расположенную в верховьях реки Хила, в каньон, в котором он родился.
Болл.
Этот момент так сильно взволновал Джеронимо, что он произнес несколько своих самых красноречивых фраз. В частности, он заявил:
«Великий отец, у других индейцев есть дома, где они могут жить и быть счастливы. У меня и моего народа нет домов. Место, где нас держат, вредно для нас. ... Мы там болеем и умираем. Белые люди находятся в стране, которая была моим домом. Я молю тебя, скажи им, чтобы они ушли и позволили моему народу вернуться туда и быть счастливым.
Великий Отец, мои руки связаны, как веревкой. Мое сердце больше не болит. Я прикажу своему народу не подчиняться никому, кроме Великого Белого вождя. Я молю тебя, разруби веревки и освободи меня. Позволь мне умереть в моей собственной стране стариком, который был достаточно наказан и теперь свободен».
Рузвельт вежливо выслушал его, а затем сказал Джеронимо, что не испытывает к нему неприязни, но сказал, что не удовлетворит его просьбу из-за враждебного отношения граждан Аризоны к апачам. Хотя в конце встречи он отказал старику в просьбе, он пообещал встретиться с комиссаром по делам индейцев и военным министром: «…и это все, что я могу сказать, Джеронимо, кроме того, что я сожалею и не имею ничего против тебя лично».
Даклуджи.
Многие люди полагали, что Джеронимо и мой отец Ху родились недалеко от нынешнего города Клифтон, штат Аризона. Это произошло из-за заявления Джеронимо о том, что он родился недалеко от истоков Хилы. Они ошибочно предположили, что река берет начало именно там. Это не так. Примерно в двухстах милях к северо-востоку от него есть три ответвления. Каньон, в котором они жили, находился вдоль среднего ответвления реки Хила. Это глубокая расселина на равнине. Его глубина составляет около трехсот пятидесяти футов, а стены почти отвесные. Но они не настолько крутые, чтобы апачи не могли проложить зигзагообразные тропы, ведущие к небольшому ручью, образованному бьющими из стен родниками.
По этим опасным тропам они вели своих лошадей и своих женщин. Они укрыли свои типи и своих детей. Поскальзываясь, спотыкаясь и напрягая все силы, они сворачивали за угол, постепенно прокладывая себе путь к сочной траве на дне ущелья. Там они были в безопасности от нападения. Там у них была холодная чистая вода из-под тающих снегов. Там они находили изобилие дичи. Кроме того, там росли деревья – величественные дубы и грациозные ивы, – которые давали тень и топливо.
Именно об этом мире и его красоте Джеронимо так красноречиво говорил Рузвельту. В течение долгих лет тюремного заключения у него было единственное желание – вернуться на родину.
Эти следы до сих пор хорошо видны. В верховьях реки Хила сейчас находится охотничий домик, которым управляют миссис Мэтти Халс и ее сын Квентин. Сначала семья Халс, как и апачи, спустилась в глубины. Они натаскали камней из мелководного ручья, которые послужили фундаментом и очагом для хижины. Для стен, а также для пола и потолка они нарубили дубов и очистили их от кожуры. Все предметы мебели, включая большую черную кухонную плиту, были навьючены на мулов для спуска. Когда человек просыпается от пения птиц, он не удивляется, что Джеронимо и его люди мечтали вернуться на родину.
Юджин Чиуауа.
Наказание за покупку спиртного для индейца или даже за то, что он его кому-то дал, было суровым. Это делало его еще более желанным. Конечно, нам все равно нравилось.
Кент Кайита, сын скаута, и я не смогли достать его в Лоутоне, поэтому мы решили съездить в маленькую деревушку милях в пятнадцати отсюда и купить немного. Мы сели верхом, взяли по кварте на каждого и отправились домой. По дороге мы немного выпили. Последнее, что я запомнил, это то, как мы подъезжали к кладбищу. Там был высокий забор из колючей проволоки с выступающим в сторону дороги выступом наверху. На него можно было перелезть, но перелезть через этот трехфутовый выступ представлялось невозможным. Там были ворота, но они были защищены так же, как и забор, и запирались на висячий замок.
Когда я проснулся, уже начинало светать. Сначала я не мог понять, где нахожусь. Когда я увидел надгробный камень, я понял. Я лежал, уткнувшись головой в могилу, а коленями в другую. Кайита лежал, положив голову мне на колени, а ступни – напротив моей головы.
Одна бутылка, наполовину полная, торчала между нами.
Я толкнул его локтем. “Брат, проснись. Только посмотри, где мы!”
Он сел, протер глаза и застонал. Затем он взял бутылку и вытащил пробку. Он вылил немного на изголовье могилы и сказал. “Вот, брат, выпей. Мы тебе не мешаем. А теперь не мешай нам”. Затем он повернулся к могиле, на которой лежала его голова, и фыркнул.
Я так и не понял, как мы забрались внутрь. Не думаю, что кто-то смог бы сделать это, будучи трезвым. Внутри был ключ, так что нам не составило труда выбраться наружу.
Смерть Джеронимо.
Юджин Чиуауа.
Я чувствую себя виноватым в смерти Джеронимо. Это было непреднамеренно, и если бы я отказал ему в просьбе, кто-нибудь другой мог бы купить виски, из-за которого все произошло. Но я не отказывался.
Я служил в седьмом кавалерийском полку и носил военную форму, когда мы встретились в Лоутоне. Он назвал меня внуком, потому что был женат на матери моей матери, Франческе. Он сказал: “Внук, мне нужно немного виски. Возьми эти деньги и купи немного для меня”. Продажа виски индейцу каралась тюремным заключением, но я знал нескольких солдат, которые, как я думал, продали бы его. Но как мне было унести его, чтобы меня не поймали? Эти армейские куртки сидели так плотно, что, если бы у меня была бородавка, она была бы заметна! Но я разыскал своего друга белоглазого, и он сказал, что купит мне кварту виски. Салун находился на углу, с двух сторон его окружал высокий забор. Стойки были прибиты с внутренней стороны гвоздями размером два на четыре дюйма. Этот парень спросил: “У тебя есть хорошая быстрая лошадь?” У меня не было; у меня был самый обычный пони. Но Джеронимо ехал на своем лучшем и быстрейшем скакуне. Поэтому я вернулся, поменялся лошадьми с Джеронимо и вернулся в город.
Солдат сказал мне, что поставит бутылку на четырехдюймовую доску внутри забора на углу. Я должен был быстро подъехать, схватить бутылку и удрать с ней из города. Я сбежал, и мы направились к Кэш-Крик, где было немного леса. Мы напоили наших лошадей и стреножили их на хорошей траве. Затем мы выпили виски и легли спать, не укрывшись ничем, кроме попон.
Ближе к утру меня разбудил холодный моросящий дождь. Джеронимо кашлял. Я потрогал его лицо, оно было горячим. Он сказал, что его всю ночь тошнило. Я оседлал лошадей и отвез его в больницу. Когда пришел врач, он сказал, что у Джеронимо воспаление легких. Я попросил одного человека съездить к нему домой и сообщить об этом его жене. По дороге в больницу она рассказала об этом Даклуджи. Вскоре приехали оба.
Я остался с ним в тот день, и мы договорились, что Даклуджи останется на ночь. Джеронимо никогда не оставляли одного. Приходили люди, но медсестры не пускали в палату никого, кроме Даклуджи, его жены и меня.
Мы с Даклуджи работали по двенадцать часов в смену. Джеронимо был очень болен, и я попросил Даклуджи приготовить лекарство для его дяди. Джеронимо также принимал лекарства, которые оставил доктор. Временами он был в бреду, но иногда узнавал нас. Мы переводили для него, когда приходил доктор, и нам разрешали переночевать в больнице. Я тоже мог лечить молитвами, но мое лекарство было далеко не таким сильным, как у Даклуджи. Но ни Белоглазый, ни индейское лекарство не помогли. Джеронимо пришло время уходить.
Когда Даклуджи родился, его мать болела четыре дня. Ее муж Ху был в рейде в Мексике, и Джеронимо приготовил лекарство для своей любимой сестры. Он подумал, что она вот-вот умрет, и поднялся на гору Боуи помолиться. Уссен услышал его и сказал: “Возвращайся к своей сестре. И она, и ее ребенок выживут. А ты доживешь до старости и умрешь своей смертью”. И все было так, как сказал Уссен. Даклуджи родился, и его мать выжила. Джеронимо был несколько раз ранен, иногда тяжело, но он не умер. Теперь, вместо того чтобы отдать свою жизнь за свой народ, как Викторио, храбрый старый воин умирал как женщина, в больнице. Когда Даклуджи сменил меня у его постели, я понял, что Джеронимо, вероятно, не продержится всю ночь.
Даклуджи.
Смерть не была для меня чем-то новым. Я видел, как умирали сотни людей. Но смерть Джеронимо причинила мне боль, как и смерть моих матери, отца и братьев. Сидя рядом со своим дядей, я думал, что он никогда больше не заговорит со мной и что апачи теряют лучшее, что у них было. Несмотря на то, что он был стар, у него было больше влияния, чем у кого-либо со времен Кочиса. Теперь, когда мы больше всего нуждались в нем, он ускользал от нас. Скоро он отправится на призрачном пони в Счастливое Место. Я прослежу, чтобы он отправился туда, как подобает вождю. Он никогда им не был, но обладал большей властью, чем любой другой вождь. Он продолжал борьбу, слишком хорошо понимая ее тщетность. Он провел хорошую битву и проиграл.
Во время моего дежурства он неоднократно выражал сожаление по поводу того, что сдался. Он хотел бы, чтобы, подобно Викторио, он погиб, сражаясь со своими врагами. Раз за разом он говорил о воинах, которые были так верны ему. Он даже упоминал тех, чья преданность иссякла. Старый, слабый, умирающий, он не утратил своего боевого духа.
Он пошевелился. Я склонился над ним и взял его за руку. Его пальцы сомкнулись на моих, и он открыл глаза.
“Племянник мой, - сказал он, - пообещай мне, что вы с Рамоной возьмете мою дочь Еву к себе в дом и будете заботиться о ней, как о своих собственных детях. Пообещай мне, что не позволишь ей выйти замуж. Если ты это сделаешь, она умрет. Женщины в нашей семье испытывают большие трудности (при родах), как Иштон (мать Даклуджи) Не позволяйте этому случиться с Евой!”
Он закрыл глаза и снова заснул, но уже беспокойным сном. Когда он заговорил снова, то сказал: “Я хочу, чтобы ты пообещал”.
“Мы с Рамоной заберем твою дочь и будем любить ее как свою собственную. Но как я могу помешать ей выйти замуж?”
“Она будет повиноваться тебе. Ее учили повиноваться. Проследи, чтобы она это делала”.
Он умер, сжимая мою руку.
Мы не могли сжечь его дом, и, хотя он умер не в нем, это следовало сделать из уважения к нему. Мы не могли похоронить его лучшего боевого коня вместе с ним, но я видел, что он взял его с собой в дорогу. Мы положили в его могилу самое ценное, что у него было: несколько очень ценных украшений и одеяла. Он шествует сквозь вечность, одетый как вождь, в церемониальных одеждах и знахарской шапочке. Он ездит верхом на прекрасном коне. У него есть его лучшее оружие.
Мы стояли на страже у его могилы каждую ночь в течение нескольких месяцев. Ни один из его воинов, включая Эйлаша, не отказался от своей вахты по охране его могилы. Многие, кто никогда не был с ним на тропе войны, присоединились к одинокому бдению. Их было так много, что обычно мы выпивали, по крайней мере, по две кварты за вечер. Почему мы это делали? Наши самые ценные вещи хоронились вместе с нами. Те, которые нельзя было положить в могилу, сжигались. Многие могилы были разграблены жадными торговцами и белоглазыми, которые не уважают ни Уссена, ни мертвых. И была еще одна, более важная причина: мы не забыли, что случилось с Мангасом Колорадасом. Солдаты, убившие его, предательски похоронили его тело в неглубокой могиле. На следующий день его выкопали, отрезали голову и сварили, чтобы удалить мясо. Затем череп отправили в Смитсоновский институт.
Время шло, а попыток осквернить могилу Джеронимо больше не предпринималось. Постепенно мы сократили время несения караульной службы до двух ночей в неделю. Затем поступило сообщение о том, что тело было выкопано и обезглавлено апачами. Подозрение пало на двух мужчин. Они были хорошими людьми, но жадность – сильная черта даже среди апачей. За этими людьми следили годами. Если бы они были виновны, им пришлось бы избавиться от своей добычи. И, насколько известно, они этого не сделали. Мы ожидали, что череп Джеронимо будет выставляться на всеобщее обозрение по всей стране, чтобы заработать деньги для вурдалаков, которые его украли. Пока что этого сделано не было. Но если кто-нибудь попытается это сделать, в этой части света все еще есть люди с винчестерами. Они могут ими воспользоваться (начало 1960-х).
Indeh, an Apache Odyssey by Eve Ball.
Indeh означает "мертвый".