За один день столовая превращалась в ресторан — а потом всё исчезало обратно
Расскажу вам кое-что личное.
У меня есть тётя. Она работала поваром в советской школьной столовой. В восьмидесятых.
Несколько лет назад, на семейном застолье, после второй рюмки она вдруг говорит:
"Знаете, мне до сих пор стыдно. Я кормила чужих детей помоями. И молчала."
За столом повисла тишина.
А потом она рассказала всё.
Обычный день. Обычная тарелка
Суп.
Вернее, то, что называлось супом.
Мутная горячая вода с несколькими кольцами лука, парой кусочков картошки и чем-то неопределённым, что теоретически было морковью. Мясо? Если повезёт — кость. Маленькая. Серая. Без намёка на мясо.
Пюре.
Серое. Не белое, не жёлтое — именно серое. Комковатое. Из порошка, разведённого водой, в который для видимости добавляли каплю маргарина.
Компот.
С привкусом вчерашнего. Или позавчерашнего. Мутноватый, чуть кисловатый. Из сухофруктов, которые варились уже третий раз подряд.
Вот завтрак. Вот обед. День за днём. Год за годом.
Дети ели. Куда деваться? Дома с утра не кормили — некогда, родители на работу. Хочешь не хочешь — ешь.
И ели. Молча. Быстро. Стараясь не думать, что именно жуёшь.
Но однажды всё менялось
Накануне проверки директор вызывал завстоловой.
Разговор короткий. Смысл простой.
"Завтра приедут. Сделай всё как надо."
Завстоловой кивала. Молча. Понимающе.
И начиналось волшебство.
Из подсобки появлялось мясо. Настоящее. Не кости, не обрезки — нормальное мясо. Откуда оно там? Бог знает. Было. Всегда было. На такой случай.
В котлы летели куски покрупнее. Повара старались. Резали, тушили, жарили — всё по-настоящему.
Котлеты — пышные, румяные, из нормального фарша. Не из хлеба с намёком на мясо, а реальные.
Пюре — белое. Гладкое. С маслом. С молоком. Такое, что самому хотелось съесть.
Компот — свежий. Из нормальных фруктов. Ароматный.
К завтраку — масло. Настоящее сливочное.
Дети заходили в столовую и застывали.
Что это? Куда делась серая жижа?
Комиссия приезжала. Ела. Кивала.
Важные люди в пальто и со значками рассаживались за стол.
Им несли лучшее. Первое, второе, третье. Свежайшее, горячее, ароматное.
Они ели. Медленно. С достоинством.
"Хорошо", — говорил главный. — "Питание налажено. Дети обеспечены должным образом."
Записывали в журнал. Ставили подпись. Благодарили директора.
Директор скромно улыбался.
Потом они уезжали.
И уже через полчаса всё исчезало.
Остатки мяса — по домам. В сумках. В пакетах. Официально — "списано как остатки производства". Неофициально — понятно куда.
Масло. Сыр. Нормальный фарш. Всё. Растворялось.
А завтра утром детям снова варили серый суп.
Система, у которой было своё имя
Это не было стихийным воровством.
Это была система. Отлаженная. Годами проверенная. С чёткими правилами.
Все знали. Директор знал. Повара знали. Завстоловой знала. Проверяющие, подозреваю, тоже знали.
Но — молчали.
Потому что система кормила всех. Поваров кормила. Директора кормила. Каких-то людей наверху, которые организовывали проверки по удобному графику — тоже кормила.
Всех, кроме детей.
Дети ели воду. Дети жевали серое пюре. Дети запивали компотом из старых сухофруктов.
А взрослые молчали.
И улыбались.
Что самое страшное в этой истории
Знаете что?
Не то, что воровали. Воровали везде и всегда, это не открытие.
Самое страшное — это то, как это воспринималось.
Нормально. Это было нормально.
Моя тётя говорила: "Мы не думали, что делаем что-то плохое. Ну, берём домой немного. Всё равно же будет списано. Всё равно же не докажут. Так все делают."
Вот эта фраза: "Так все делают". Она убивает совесть наповал.
Когда "так делают все" — это уже не воровство. Это традиция. Это уклад. Это жизнь такая.
А дети? Ну что дети. Поедят. Не умрут.
На бумаге — изобилие. В тарелке — иллюзия
Советская система умела рисовать красивые картинки.
Меню на доске: "Суп гороховый с мясом. Котлета паровая. Компот из свежих фруктов."
Реальность: суп — горох с водой без мяса. Котлета — хлеб с имитацией. Компот — кипяток с сухофруктами десятого раза.
Но на бумаге — всё соответствует нормам. Нормы выдержаны. Калорийность рассчитана. Питание сбалансировано.
Великая советская бухгалтерия.
Она умела превращать воду в суп. Прямо в документах.
Тётя молчала тридцать лет
После той рюмки за столом она больше не возвращалась к этой теме.
Однажды я спросил: "Ты жалеешь?"
Долгая пауза.
"Я жалею, что не думала тогда. Что не понимала. Мы все не понимали. Или... не хотели понимать."
Вот это — самое честное, что можно сказать о целой эпохе.
Не хотели понимать.
Потому что понимать — больно. Понимать — значит признавать. А признавать — значит менять.
А менять — страшно и неудобно.
Легче варить серый суп и говорить себе: "Так все делают."
P.S. Современные школьные столовые — лучше. Честно. Контроль жёстче, видеокамеры, родительские комитеты следят. Но иногда, глядя на школьный обед своего ребёнка, думаю: а что там на самом деле происходит на кухне? Старые привычки умирают медленно.
P.P.S. Тётя теперь готовит дома. Говорит, это её маленькое искупление — кормить близких по-настоящему хорошо. Смешно, наверное. Но я её понимаю.
А вы помните школьные обеды — советские или нынешние? Расскажите в комментариях. Особенно интересно: у кого было нормально, а у кого — вот так, как я описал? География, думаю, сильно влияла.
Подписывайтесь на канал — здесь мы говорим о том, какой СССР был на самом деле. Без ностальгии и без ненависти. Просто честно.
👍 Ставьте лайк, если узнали что-то знакомое. Или если ваши школьные обеды были точно такими же.