Добро пожаловать на канал «Один человек – все профессии»
Мы исследуем мир, в котором искусственный интеллект меняет природу труда, возвращая человеку то, что было утрачено в эпоху индустриализации. Контроль. Целостность. Возможность быть мастером во всем, что ты создаешь.
Сегодня поговорим о еде, но не о рецептах и не о диетах. О том, как она отражает фундаментальные изменения в самой ткани нашей жизни.
От золотых тарелок к алгоритмам
Версаль, 1750 год. Вы сидите за столом герцога. Не в качестве слуги – слуги стоят вдоль стен, неподвижные как статуи. Вы здесь гость, а значит, свидетель.
Перед вами раскинулся пир. Тридцать блюд – не порций, а именно отдельных, самостоятельных блюд, каждое из которых могло накормить семью. Жареный павлин, чьи радужные перья тщательно воткнуты обратно после приготовления, так что птица словно живая, застывшая в момент распускания хвоста. Осетр в желе, доставленный из Каспия в бочках со льдом, путь в три месяца. Пирог с соловьиными язычками – сотни крошечных птиц погибли ради этого деликатеса размером с ладонь. Марципановые скульптуры воссоздают фасады дворцов с такой точностью, что различимы отдельные окна, карнизы, даже крошечные статуи на балюстрадах.
Вы не голодны. Никто здесь не голоден. Физически невозможно съесть даже десятую часть. Но посмотрите на крестьянина у ворот поместья – того, мимо которого вы проезжали. Он ест пустые щи: капуста в воде, даже без капли сала, потому что единственную свинью зарежут только к Рождеству. Его дети грызут черный хлеб, настолько грубый, что к тридцати годам зубы стачиваются почти до десен.
А вы едите белый хлеб, мягкий как пух. Сахар, который вчера еще стоил дороже серебра. Перец, за который ваши деды убивали в морских сражениях. Каждое зерно этого перца прошло через три океана, дюжину рук, несколько войн.
Каждое блюдо на этом столе – вовсе не еда. Это предложение, написанное на языке власти. Это видимое доказательство того, что вы – точнее, хозяин дома – контролируете то, что недоступно другим. Торговые пути. Редкие ремесла. Время – самый дефицитный ресурс для тех, кто работает от рассвета до заката.
Анатомия роскоши
Возьмите французский консоме. Не просто бульон – это было бы слишком просто. Повар начинает с пяти килограммов отборной говядины. Варит шесть часов, постоянно снимая пену, которая образуется и образуется, словно море отторгает грязь на берег. Потом процеживает через тончайшее полотно. Казалось бы, готово? Нет. Теперь осветление: повар взбивает десятки яичных белков, вмешивает их в бульон, медленно нагревает, и белки собирают все мельчайшие частицы жира, белка, примесей, делая жидкость прозрачной как слеза. Снова процеживает. А затем уваривает еще три часа, пока из пяти литров не останется один.
Что получается в итоге? Одна чашка. Абсолютно прозрачный золотистый бульон, настолько концентрированный, что серебряная ложка стоит в нем вертикально. Этого хватит на одну порцию. Пять килограммов мяса. Девять часов труда мастера, который учился своему ремеслу двадцать лет. Десятки яиц. Все это ради одной чашки супа, который человек выпьет за пять минут.
Зачем? Потому что крестьянин варит суп из одной куриной кости на всю семью из восьми человек. Потому что его суп мутный, с плавающим жиром, грубый. А этот – прозрачен. Эта прозрачность стоит годового дохода крестьянской семьи. И все за столом это знают.
Русская боярская кухня подчиняется той же математике власти. Пирог-кулебяка в двенадцать ярусов – не украшение, настоящее блюдо. Первый слой – стерлядь, выловленная специально для этого пирога. Второй – белые грибы, собранные в строго определенное время года. Третий – телятина. Четвертый – гречневая каша с луком. Пятый – капуста. Шестой – вязига – сушеная хорда осетровых рыб, деликатес, о котором крестьяне знают только понаслышке. И так далее.
Повар рассчитывает все с точностью алхимика. Рыба готовится быстрее мяса – значит, ее слой должен быть толще или она должна лежать дальше от жара. Каша впитывает влагу – нужно учесть, сколько сока даст мясо сверху. Тесто должно пропечься, но не высохнуть. Один неверный расчет – и пирог развалится при нарезке, а повар может провести остаток жизни в опале.
Это требует мастерства, на обучение которому уходят десятилетия. А гость видит что? Разрезает пирог – и внутри архитектура вкусов. Каждый слой играет свою роль, как инструмент в оркестре. Жирная стерлядь. Землистые грибы. Нежная телятина. Рассыпчатая каша. Хрустящая капуста. Желеобразная вязига. Это композиция, где вкусы сменяют друг друга, создавая впечатление, которое невозможно забыть.
Функция этой еды – удивить. Заставить гостя осознать пропасть между тем, что доступно ему, и тем, что доступно хозяину.
Но в самой природе этой системы был заложен ее крах. Дефицит был искусственным. Стоит разрушить барьеры – и вся система демонстративного потребления рушится. Демонстрация работает только пока есть дефицит.
И эти барьеры начали рушиться. Не сразу. Но неотвратимо.
Когда время перестало быть круглым
Прошло сто лет. Мир изменился до неузнаваемости. Манчестер, 1850 год. Текстильная фабрика. Пять утра – еще темно. Гудок. Не церковный колокол, а фабричный гудок, отмеряющий время машин. Тысяча рабочих проходит через ворота. Их день больше не определяется солнцем. Их день определяется скоростью станков.
Станок работает с определенной скоростью, останавливать его – терять деньги. Поэтому рабочий ест не когда голоден, а когда гудок разрешает. Тридцать минут на обед. Ровно в полдень. Каждый день. Тысяча человек должна поесть за тридцать минут.
Решение рождается из логики фабричного производства: стандартизация. Огромный котел, в который помещается сто килограммов картофеля, нарезанного идеально одинаковыми кубиками. Двадцать килограммов мяса стандартного качества. Специи в строго выверенных пропорциях. Варка строго определенное время – ровно сорок пять минут.
Результат: тысяча одинаковых порций, готовых ровно к полудню. Но в этой механистичности рождается нечто неожиданное. То, что веками было привилегией избранных, вдруг становится доступным всем.
Рождение общего стола
Помните французский консоме? В 1860-х годах немецкий химик Юстус фон Либих создает мясной экстракт. В 1880-х швейцарец Юлиус Магги разрабатывает технологию концентрированных бульонов. В 1908 году появляется бульонный кубик Knorr.
Рабочий покупает его за пять пенсов. Бросает в кипяток. Пять минут – и у него на столе бульон, который по вкусу напоминает то, что пятьдесят лет назад могли позволить себе только аристократы. Не такой насыщенный? Конечно. Но доступный. Барьер рухнул.
Консервированные апельсины появляются в домах, где о свежих цитрусовых знали только по рассказам. Рафинированный сахар, который в Версале хранили в сейфах, теперь продается россыпью. Шоколад превращается в плитки, которые уличные мальчишки покупают на заработанные пенни.
Сословная кухня умирает. Зачем демонстрировать богатство через редкие ингредиенты, если они перестали быть редкими? Павлин на столе теряет смысл, когда куриная грудка продается в каждом магазине.
Русская метаморфоза
Посмотрим на эту трансформацию через русскую кухню. Москва, 1860-е годы. Трактир «Эрмитаж» на Трубной площади. Повар Люсьен Оливье – француз, работающий в России – создает салат для своих состоятельных посетителей.
Оригинальный рецепт – это сословная кухня в чистом виде. Рябчики – дичь, на которую могли охотиться только дворяне. Раковые шейки – деликатес, требующий живых раков, которых доставляли в Москву в бочках с водой. Каперсы и оливки – импортные, с Средиземноморья. Провансаль – особый соус, который Оливье держал в секрете и готовил сам. Картофель и огурцы – да, но они были лишь фоном для роскошных ингредиентов.
Подавался салат в окружении листьев салата, украшенный ломтиками языка, икрой, раковыми клешнями. Это было произведение искусства. Цена – такая, что один салат стоил месячного жалованья конторского служащего. Функция – все та же демонстрация статуса.
А теперь 1920-е годы. Советская Россия. Дефицит. Рябчиков нет – их заменяют куриным мясом, потом просто вареной колбасой. Раковых шеек нет – их заменяют зеленым горошком из консервной банки, который стал доступен благодаря пищевой промышленности. Каперсов и оливок нет – вообще исключают из рецепта. Провансаль заменяют обычным майонезом, рецепт которого опубликован и доступен всем.
Остаются картофель, морковь, яйца, огурцы, горошек, майонез. То, что было фоном, становится основой. То, что было роскошью для избранных, превращается в праздничное блюдо для всех. Оливье теряет свою эксклюзивность – и приобретает новую функцию. Теперь это не демонстрация богатства, а символ праздника, доступного каждой семье.
Вкус изменился радикально. Оригинал был сложным, многослойным – дичь давала глубину, раки – сладость, каперсы – кислинку, оливки – маслянистость. Советский вариант стал проще, прямолинейнее. Но он показал возможность в дефицитное время создать что-то праздничное из обычных продуктов.
Еще показательнее – селедка под шубой. Этот салат появляется в 1918 году, в разгар Гражданской войны. По одной из версий, его изобрел московский купец Анастас Богомилов, владелец трактира. По другой – блюдо родилось стихийно, как народный ответ на дефицит.
У этого салата вообще нет сословного предшественника. Это изначально индустриальная, демократическая еда. Селедка – самая дешевая рыба, доступная даже беднякам. Картофель – основа рациона. Свекла – то, что растет везде. Лук, морковь. Майонез – опять же, стандартизированный продукт пищевой промышленности.
Но посмотрите на подачу: слои. Каждый ингредиент выкладывается отдельно, создавая красивую структуру. Белый картофель, оранжевая морковь, фиолетовая свекла, белый майонез. Это уже не просто еда для насыщения – это попытка создать красоту из простого, эстетику из доступного.
А вкус? Селедка дает соленость и жирность. Свекла – сладость и землистость. Лук – резкость. Майонез связывает все в единое целое, смягчает контрасты. Это не сложная композиция Оливье – это гармония противоположностей, построенная на контрасте. Соленое и сладкое. Резкое и мягкое. Жирное и легкое.
Оба салата – Оливье и селедка под шубой – стали символами советского новогоднего стола. Не потому что они роскошны. А потому что они показывают: даже из простых продуктов можно сделать праздник. Это демократизация не только доступа, но и самой идеи праздничной еды.
Обратная сторона равенства
Но у этой демократизации была цена. Зайдите в супермаркет 1950-х годов. Сто сортов йогурта на полке. Клубника, черника, персик, ваниль. Кажется – изобилие выбора. Но посмотрите внимательнее. Каждая баночка рассчитана на абстрактного «среднестатистического потребителя».
Разные упаковки, разные вкусы, но одна логика. Логика массового производства, которая не может учесть индивидуальность, потому что индивидуальность неэффективна.
Эта логика особенно ярко проявилась там, где индустриализация столкнулась с идеей заботы о человеке. Москва, 1952 год. На столе редактора издательства «Пищепромиздат» лежит рукопись. «Книга о вкусной и здоровой пище».
Искренность в границах возможного
Откройте ее на любой странице – рецепт котлет. Но перед рецептом – статья о белках, их роли в организме. О том, сколько белка нужно взрослому человеку. О том, какие белки лучше усваиваются.
Рецепт щей, а перед ним объяснение: почему капуста полезна, сколько в ней витамина C, как правильно ее готовить. При какой температуре витамин C разрушается.
Это попытка научить людей питаться правильно. Не роскошно, правильно. Каждый рецепт выверен. Белки, жиры, углеводы рассчитаны. Но вот парадокс: для кого?
Книга дает советы для «взрослого человека, занятого умеренным физическим трудом». Семьдесят килограммов. Тридцать–сорок лет. Сто семьдесят сантиметров. А если вам шестьдесят? Если вы сто восемьдесят пять? Если вы шахтер, сжигающий четыре тысячи калорий за смену?
Система не может ответить. У индустрии нет инструментов для персонализации в масштабе. Столовая может накормить тысячу человек одинаковыми котлетами – но не тысячу человек тысячью разных блюд.
И даже следовать рецептам часто невозможно. Книга требует сметану, а в магазине ее нет. Нужна треска – есть только минтай. Дефицит превращает должное в желаемое.
Это не критика советской системы, но это иллюстрация фундаментального ограничения индустриального подхода. Американская школьная столовая сталкивается с тем же. Японские конбини. Британские пабы. Везде одна логика: массовое производство требует массовых решений.
Индустрия может заботиться о людях как о массах. Она не может заботиться о каждом в его уникальности. Пока не появились инструменты, способные совместить несовместимое.
Утро понедельника, 2026 год
Вы просыпаетесь. Тянетесь к телефону. Открываете приложение, которое уже кое-что знает.
Вчера вы пробежали десять километров. Трекер фиксировал каждый удар сердца. Средний пульс сто пятьдесят – выше обычного. В мышцах возникли микротравмы. Организму нужен белок для восстановления.
Вы спали шесть часов вместо восьми. Глубокая фаза – час двадцать минут, меньше нормы. Организм не до конца восстановился. Нужна стабильная энергия, медленные углеводы.
В четырнадцать ноль-ноль презентация. За час до нее лучше не есть тяжелую пищу – кровь уйдет на пищеварение. Но и голодным быть нельзя – глюкоза упадет.
Неделю назад вы записали: после молока – легкое вздутие. Приложение запомнило. Вы отсканировали чеки – в холодильнике яйца, авокадо, шпинат, лосось, киноа, греческий йогурт без лактозы.
Приложение составляет предложение:
«Завтрак: омлет из трех яиц с половиной авокадо и пятьюдесятью граммами шпината. Белки: 28 граммов – для восстановления мышц. Жиры: 24 грамма – для стабильной энергии. Углеводы: 12 граммов. Калорийность: 380. Время: 8 минут. Омега-3 из авокадо поддержит мозг перед презентацией.»
«Обед в 13:00: 120 граммов лосося на пару с 150 граммами киноа. Омега-3 улучшат память. Триптофан снизит тревожность. Сложные углеводы дадут энергию без тяжести. Калорийность: 420.»
Это происходит сейчас. Миллионы людей используют такие приложения. И это фундаментально отличается от всего, что было раньше.
Оливье 3.0: когда алгоритм становится поваром
Давайте вернемся к салату Оливье и посмотрим, как он мог бы выглядеть в постиндустриальную эпоху.
Версия 1.0, 1860-е: рябчики, раковые шейки, каперсы, провансаль. Функция – демонстрация богатства. Вкус – сложная композиция роскошных ингредиентов.
Версия 2.0, 1920-е: колбаса, горошек, майонез, картофель. Функция – доступный праздник. Вкус – упрощенный, но узнаваемый.
Версия 3.0, 2025: ИИ анализирует ваши цели. Вы хотите сохранить традицию новогоднего салата, но у вас непереносимость яиц. Вам нужно больше белка после тренировок. Вы не любите горошек – он слишком сладкий для вашего вкуса. Вы предпочитаете более яркие, контрастные вкусы.
ИИ предлагает: запеченная индейка вместо колбасы – больше белка, меньше жира, более выраженный вкус. Нут вместо горошка – похожая текстура, но ореховый привкус вместо сладости, плюс дополнительный белок. Греческий йогурт с горчицей вместо майонеза – сохраняется кремовая текстура, но меньше калорий, больше белка, плюс легкая кислинка, которая оттеняет другие вкусы. Свежие огурцы и маринованные корнишоны – игра текстур, хрустящее и мягкое. Добавить копченую паприку для глубины.
Это все еще Оливье? По форме – да, салат с картофелем, белковым компонентом, огурцами, заправкой. По духу – да, праздничное блюдо, требующее времени на приготовление. Но по содержанию это совершенно новое блюдо, созданное под ваши потребности, ваши ограничения, ваш вкус.
А вкус? Запеченная индейка дает глубину, легкую дымность. Нут – ореховость, плотную текстуру. Йогурт с горчицей – кремовость с острой ноткой. Копченая паприка связывает все вместе, добавляет теплую, чуть сладковатую дымность. Корнишоны дают кислый акцент. Свежие огурцы – хруст, водянистую свежесть.
Это не лучше и не хуже классического Оливье. Это другое. Это салат, созданный не по канону, а по принципу: взять традиционную форму и наполнить ее содержанием, которое работает именно для вас. Не демонстрация статуса. Не стандартизированный продукт. Персональная интерпретация традиции.
Когда вкус становится языком
Но постиндустриальная кухня – это не только о питательных веществах. Это о вкусе тоже. Более того, о вкусе в первую очередь.
ИИ может научиться вашим вкусовым предпочтениям так, как не мог ни один повар. Вы ставите оценки блюдам. Пять звезд – паста карбонара с беконом. Две звезды – салат с рукколой, слишком горько. Четыре звезды – лосось на гриле с лимоном. Три звезды – куриная грудка, суховата.
Через месяц алгоритм замечает паттерн. Вы любите умами – глубокий, мясной вкус. Бекон в карбонаре, лосось – оба богаты глутаматами. Вы не любите горечь – руккола получила низкую оценку. Вы чувствительны к текстуре – сухая курица раздражает, сочный лосось нравится. Вы любите кислотность – лимон с лососем, это один из компонентов, который вы выделили в отзыве.
Теперь, когда ИИ предлагает рецепты, он учитывает это. Нужно приготовить курицу? Не просто запечь – замариновать в йогурте с лимоном на четыре часа, это сделает мясо сочным. Нужен салат? Не руккола – шпинат или салат айсберг, они не горчат. Нужна заправка? С лимонным соком, вы любите кислинку. Можно добавить соевый соус – это даст умами.
Это обучение вашему вкусовому языку. Каждый человек воспринимает вкусы по-разному. У кого-то больше рецепторов к горечи – они супердегустаторы, для них брокколи невыносимо горький. У кого-то меньше – они не понимают, что все находят в кофе без сахара. Кто-то обожает жгучее, кто-то не переносит даже черный перец.
ИИ учится вашему уникальному вкусовому профилю. И предлагает блюда, которые говорят на вашем языке вкуса. Не на усредненном языке кулинарных книг. На вашем.
Традиция в диалоге с телом
Возьмем еще один пример – селедку под шубой. Классический рецепт: селедка, картофель, морковь, свекла, лук, майонез. Слоями. У вас семейная традиция – каждый Новый год этот салат на столе. Но у вас непереносимость лука, а майонез вызывает тяжесть.
Индустриальная эпоха предложила бы: купите готовый салат без лука. Но там стандартный майонез, и вы не знаете, что еще туда добавили. Или не ешьте вообще.
Постиндустриальный подход: ИИ предлагает адаптацию. Селедка остается – это основа вкуса. Картофель, морковь, свекла – остаются, это структура. Убираем лук – он не критичен для вкуса, больше для резкости. Заменяем майонез на густой греческий йогурт с добавлением дижонской горчицы и капли меда – это даст кремовость, легкую остроту, чуть сладости. Плюс добавим немного хрена – он даст ту резкость, которую обычно давал лук, но без остроты, которую вы не переносите.
Результат? Вы сохраняете традицию. Салат выглядит как положено – слои, те же цвета. Вкус узнаваем – соленая селедка, сладкая свекла, острая нота. Но он адаптирован под вас. Вы можете есть его без дискомфорта. Традиция продолжается, но в форме, которая уважает ваше тело.
Это важно понять: постиндустриальная кухня не отменяет культуру. Она делает культуру живой, способной к адаптации. Рецепты перестают быть догмой, которой нужно следовать буквально. Они становятся шаблонами, которые можно наполнить своим содержанием.
Три модели контроля
Крестьянин, XVII век. Он контролировал свою еду, потому что выращивал ее. Знал каждое растение, каждое животное. Но это была персонализация через ограниченность. Капуста выросла – ешь капусту. Много капусты. Каждый день. Выбор определялся доступностью, а не потребностью.
Аристократ, XVIII век. Огромный выбор. Повара знали его вкусы. Но меню определялось социальными кодами. Павлин – не потому что организму нужен павлин, а потому что павлин демонстрирует статус. Повар знал вкусы, но не знал биохимию.
Индустриальный работник, XX век. Доступность! Разнообразие! Но выбор между стандартными продуктами для среднестатистического потребителя. Контроль переместился к производителям.
Постиндустриальный человек: получает все одновременно. Доступность индустриальной эры. Персонализацию аристократа – но не вкуса, а потребности. Знание, которого не было ни у кого.
ИИ учитывает тысячи параметров. Генетические особенности усвоения лактозы. Вкусовые предпочтения. Бюджет. Расписание. Этические убеждения. Время года. Даже настроение.
Три жизни бульона
Вернемся к консоме. Проследим его трансформацию через три эпохи.
Сословная эпоха: пять килограммов говядины, девять часов труда, одна чашка супа. Функция – демонстрация власти. Вкус – концентрированная квинтэссенция мяса, прозрачная, чистая, почти медитативная в своей простоте.
Индустриальная эпоха: бульонный кубик, пять пенсов, пять минут. Функция – массовое насыщение. Вкус – узнаваемо мясной, но плоский, одномерный, с химическим послевкусием глутамата натрия.
Постиндустриальная эпоха: вы восстанавливаетесь после травмы колена. Нужен коллаген – десять граммов в день. Но непереносимость говядины – тест показал IgG-реакцию. ИИ предлагает: костный бульон из курицы. Варить двенадцать часов для экстракции коллагена. Добавить глицин – усилит синтез коллагена. Имбирь – вам нравится вкус, плюс противовоспалительное действие.
Функция – персональное восстановление конкретной ткани. Вкус? Куриный бульон дает мягкую, обволакивающую основу. Имбирь добавляет теплую остроту, цитрусовые ноты. Глицин почти безвкусен. Долгое томление создает глубину, которой нет в быстром бульоне. Это не прозрачность консоме – жидкость мутноватая от коллагена. Но это богатство вкуса, создающее ощущение насыщенности, питательности.
От демонстрации через стандартизацию к оптимизации. От социального маркера через товар к инструменту. От власти над другими через доступность для всех к контролю над собственным телом.
Демократия уникальности
Не создаем ли мы новое неравенство? Доступ к технологиям распределен неравномерно. Смартфоны, подписки, трекеры – все требует ресурсов.
Цифровой разрыв реален. Но динамика другая. Специи в сословную эпоху стоили как золото. Доступ контролировался флотами. Барьер был непреодолим для отдельного человека.
Сейчас смартфон есть у шести миллиардов восьмисот миллионов человек. Бесплатные приложения доступны каждому. Даже продвинутые сервисы – двадцать долларов в месяц, меньше похода в ресторан. И цена падает экспоненциально.
Но главное – постиндустриальная кухня возвращает контроль. Сословная кухня концентрировала его у элиты через монополию на ингредиенты. Индустриальная передала производителям через стандартизацию. Постиндустриальная возвращает каждому человеку.
Вы становитесь инженером собственного питания. ИИ рассчитывает взаимодействие продуктов на молекулярном уровне. Оптимизирует рацион под биоритмы. Адаптирует традиционные рецепты под ваши ограничения.
Это фундаментальное изменение отношений с едой. Пища перестает быть символом статуса или безликим топливом. Она становится языком диалога с собственным телом.
От демонстрации к уникальности
Еда прошла путь от демонстрации неравенства к производству равенства – и теперь движется к производству уникальности.
Сословная кухня говорила: «Смотрите, чем я отличаюсь от вас». Каждое блюдо – ступень на лестнице иерархии.
Индустриальная кухня сказала: «Теперь мы все можем есть одинаково хорошо». Бульонный кубик для всех. Оливье для всех. Это революция – демократизация изобилия.
Постиндустриальная кухня предлагает: «Теперь каждый может есть уникально правильно – для себя». Вы едите не то, что демонстрирует статус, и не то, что произвела фабрика. Вы едите то, что нужно вашему телу сегодня.
В этой индивидуализации больше подлинного равенства. Настоящее равенство – когда каждый получает то, что нужно именно ему.
Индустриальная столовая дает всем одинаковую порцию. Шахтер, сжигающий четыре тысячи калорий, получает столько же, сколько бухгалтер. Формальное равенство скрывает фактическое неравенство потребностей.
Постиндустриальная кухня: шахтеру – четыре тысячи калорий с акцентом на белки. Бухгалтеру – две тысячи с омега-3 для мозга. Это истинное равенство – через признание различий.
Массовое производство остается – без него невозможно накормить восемь миллиардов. Но надстройка меняется. Вместо того чтобы подгонять себя под стандартные продукты, мы адаптируем их под свои потребности.
Это возвращение к персонализации через максимальную технологизацию. Придворный повар знал вкусы господина – но только вкусы. ИИ знает биохимию, генетику, микробиом. Знает точнее, чем вы сами.
Взгляд в будущее
Через пятьдесят лет наши внуки будут смотреть на идею «одинаковой еды для всех» с недоумением.
«Подожди, – скажет ваша внучка. – Они ели одинаковые йогурты? Не зная свои генетические особенности? Не имея данных о микробиоме?»
В этом удивлении будет та же наивность, с какой мы смотрим на сословные излишества. Каждая эпоха считает свои решения единственно возможными – пока не приходит следующая.
Еда перестала быть привилегией. Еда перестала быть просто топливом. Еда становится языком, на котором мы разговариваем с собственным организмом. И впервые у каждого человека может быть свой диалект этого языка.
Золотые тарелки Версаля остались в музеях. Фабричные столовые уходят в прошлое. Алгоритмы учатся понимать вас лучше, чем вы понимаете себя.
И это – несмотря на все риски и вопросы – чертовски интересное время.
* * *
Подписывайтесь на «Один человек – все профессии». В следующих выпусках мы рассмотрим, как искусственный интеллект меняет другие сферы жизни, возвращая людям контроль над собственной судьбой.