Я работаю в «Теплосетях» двадцать три года. Начинал ещё при старых мастерах, которые помнили, как клали трубы в пятидесятых. Сейчас я начальник аварийной бригады. Это значит, что я знаю подземный город лучше, чем наземный. Все эти коллекторы, теплотрассы, камеры узлов — они для меня как линии на ладони.
И я вам вот что скажу: под землёй есть вещи, которым нет объяснения.
Официальная версия того, что случилось в доме № 14 по улице Механизаторов — утечка бытового газа с последующим резким падением температуры из-за разгерметизации системы охлаждения в магазине через дорогу. Чушь, конечно. Там нет никакого магазина. Но бумагу подписали, дело закрыли.
Я знаю правду. Потому что я там был.
Всё началось с заявки. Рядовой вызов: жильцы жалуются на холод в квартирах. Дом старый, панельный, семиэтажка. Таких по району сотни. Обычно приезжаешь, спускаешься в подвал, смотришь задвижки, продуваешь стояки — и через час тепло появляется. Люди думают, что мы волшебники. На самом деле мы просто знаем, где стукнуть молотком, чтобы заработало.
Но в этот раз всё было иначе.
Я приехал с напарником, Серёгой. Молодой ещё, лет двадцать пять, но толковый. Мы открыли подвал стандартно: люк во дворе, три ступеньки вниз, и ты в царстве труб. Там всегда полумрак, пахнет сыростью и ржавчиной, лампочки горят через одну. Но в этот раз запах был другим. Не просто сырость, а какая-то сладковатая гниль, смешанная с запахом перегретого металла. Будто паяльник долго держали в тухлом мясе.
— Сан Саныч, тут это... — Серёга остановился у входа. — Слышите?
Я прислушался. Гул. Не тот обычный гул, с которым вода бежит по трубам. Другой. Низкий, вязкий, как будто огромный трансформатор работает где-то глубоко внизу. И ритмичный. Ту-дум. Ту-дум. Как сердцебиение.
— Слышу, — ответил я. — Идём.
Мы прошли дальше. Фонариками светили под ноги, потому что центральное освещение в этом подвале не работало уже лет десять. Вдоль стен тянулись трубы отопления, замотанные в выцветшую стекловату. Местами вата висела клочьями, обнажая рыжий металл.
Я первым заметил странность. На одной из труб, прямо на голом металле, был иней. Труба отопления. Январь. Теплоноситель должен идти с температурой под девяносто градусов. А здесь — иней. Я протянул руку, коснулся.
Рука отдёрнулась сама. Не потому, что горячо. И не потому, что холодно. Потому что ощущение было неправильным. Труба одновременно жгла и морозила. Как если бы вы сунули палец в жидкий азот и в кипяток сразу.
— Сан Саныч... — голос Серёги дрогнул. — Гляньте.
Он светил фонарём на стену за трубами. Стена была кирпичной, старой кладки, покрытой многолетней плесенью. Но на ней... на ней был узор. Иней. Тонкие, идеально ровные линии, проступающие сквозь грязь. Они складывались в схему. Я узнал её сразу — это была разводка теплосетей нашего района. Каждый поворот, каждый вентиль, каждый тупик. Кто-то или что-то выморозило эту схему на стене.
— Это... как это? — прошептал Серёга.
Я не ответил. Я вспомнил, что мне рассказывал старый мастер, когда я ещё щенком был. Дед Палыч, царство ему небесное, он пил много, но врать не любил. Он говорил: «Санёк, запомни. Если в подвале увидишь на стене чертёж из инея — беги. Не собирай инструмент, не звони диспетчеру. Просто беги. Это он пометил место. Тёплый пришёл на охоту».
Я тогда смеялся. Дед Палыч, мол, сказки рассказываешь. А сейчас стоял и смотрел на этот иней, и мне было не до смеха.
— Валим, — сказал я Серёге коротко.
Мы развернулись и пошли к выходу. Но выход... его не было. Там, где только что был проём с лестницей наверх, теперь была стена из спутанных ржавых труб. Они переплелись между собой, как корни деревьев, и между ними сочилась чёрная маслянистая жидкость.
— Это обвал? — Серёга задышал часто. — Нас завалило?
— Не обвал, — я достал монтировку. — Это он.
И тут гул стал громче. Ту-дум. Ту-дум. И добавился другой звук — стук. Медленный, тяжёлый, как будто кто-то огромный бил по батарее кувалдой, но через подушку. Глухо, но сильно. Стены вибрировали.
Из глубины подвала, из темноты за трубами, начало что-то появляться.
Сначала я подумал, что это просто куча мусора, которую принесло водой. Но она двигалась. Текла. Как амёба, медленно перетекая через обломки кирпичей и забытые ящики. В её составе я различал трубы — ржавые, сломанные, они изгибались под немыслимыми углами, как суставы. Между ними проступала стекловата, серая от влаги, перемешанная с чем-то чёрным, органическим. От этой массы исходил пар, но не горячий, а обжигающе-холодный.
— Матерь божья... — выдохнул Серёга.
У этого не было лица. Но я чувствовал, что оно смотрит на нас. Сканирует. Оно «видело» наше тепло — яркие пятна наших тел на фоне холодного подвала. Оно тянулось к этому теплу.
Одна из труб-псевдоподий отделилась от основной массы и медленно поползла к нам по полу, оставляя за собой полосу инея.
— Назад! — крикнул я Серёге, и мы побежали вдоль стены, туда, где, по моим расчётам, должен был быть запасной выход в соседний подъезд.
Тварь не спешила. Она знала, что мы никуда не денемся. Она просачивалась сквозь трубы, становилась их частью. Я видел, как вентиль на стояке медленно поворачивается сам собой, и оттуда начинает сочиться белый холодный пар.
Мы влетели в соседний отсек. Здесь было светлее — горела одна тусклая лампочка. И здесь были люди. Точнее, то, что от них осталось.
Два тела. Мужчина и женщина. Они сидели на полу, прислонившись спинами к трубам. На вид — обычные бомжи, которые иногда греются в подвалах зимой. Но они не замёрзли насмерть в обычном смысле. Они были покрыты инеем с головы до ног, их глаза широко открыты, а на лицах — выражение крайнего недоумения. Как будто они не поняли, что случилось, до самого конца. И самое страшное — когда я случайно задел ногой руку женщины, она... хрустнула. И отломилась. Как стекло.
— Господи... — Серёга отвернулся, его вырвало.
Я слышал, как сзади приближается этот звук — текущая, переливающаяся масса. Шорох ржавчины по бетону.
— Бежим, Серёга. Не смотри.
Мы нашли дверь. Старая, деревянная, обитая жестью. Я дёрнул — заперто. Ударил монтировкой — бесполезно. Сзади уже было совсем близко это... существо. Воздух вокруг нас стал ледяным. Я чувствовал, как тепло уходит из тела. Не постепенно, как на морозе, а рывками. Как будто его высасывают через трубочку.
Серёга закричал. Я обернулся.
Щупальце из стекловаты и ржавчины обвило его ногу. Он дёрнулся, упал. Я бросился к нему, начал бить по этому щупальцу монтировкой. Оно было твёрдым, как камень, но в то же время податливым. От ударов отлетали куски ржавчины, но щупальце не отпускало. Оно тянуло Серёгу в темноту, к основной массе, которая уже нависала над нами, разверзая на своей поверхности воронку из острых обломков — свой рот.
— Саныч! — Серёга смотрел на меня. Не с ужасом. С какой-то детской надеждой, что я его спасу. Как отец должен спасать сына.
Я ударил ещё раз. Ещё. Бесполезно.
И тогда я вспомнил, чему меня учил Дед Палыч. «Если встретишь Тёплого — бей не по тому, что видишь. Бей по тому, что внутри».
Я посмотрел на тварь. Сквозь клубы ржавчины и грязи, в самой глубине её тела, я увидел что-то блестящее. Металлическое. Круглое, как старый манометр, с застывшей на максимуме стрелкой. Оно пульсировало в такт тому гулу. Ту-дум. Ту-дум.
Серёга кричал. Его уже затягивало наполовину. Я размахнулся и со всей силы швырнул монтировку прямо в эту штуку.
Попал.
Звук был такой, будто лопнула труба высокого давления. Воздух сотрясся. Тварь дёрнулась, её тело пошло рябью, щупальца разжались. Серёга отлетел в сторону. Манометр внутри твари треснул, из него хлынула струя пара — горячего, нормального пара. Существо заверещало. Не голосом, а звуком ломающегося металла, и начало плавиться, стекать на пол грязной лужей, уходя в щели между плитами.
Я подхватил Серёгу под мышки и потащил к двери. Ударил по ней ногой, и она, как назло, открылась. За ней была лестница наверх.
Мы вывалились во двор. Была ночь. Холодно. Но какой же тёплым показался мне этот воздух! Живой.
Я оттащил Серёгу подальше от люка. Он был бледный, губы синие, но живой. Смотрел на меня и молчал. А потом спросил:
— Что это было?
Я не ответил. Я смотрел, как из-под закрытого люка сочится пар, как на снегу вокруг него проступают странные узоры инея.
Утром мы приехали туда с официальной бригадой. Люк открыли. Внизу было чисто. Никаких тел, никакой ржавой массы, никаких узоров на стенах. Только старый разбитый манометр валялся в углу, и Серёгина монтировка рядом.
Я поднял манометр. Стрелка стояла на нуле. Но корпус был странно холодным. Я сунул его в карман.
Серёга уволился через неделю. Сказал, что больше не может в подвалы лазить. Я остался. Куда я денусь? Это моя работа.
Но с тех пор, когда я спускаюсь в коллектор, я всегда слушаю. Слушаю гул в трубах. И если он начинает звучать слишком ритмично — ту-дум, ту-дум — я просто разворачиваюсь и ухожу. Докладываю диспетчеру, что всё в порядке, просто воздух в системе. Пусть проверяют другие.
А манометр тот лежит у меня дома на полке. Иногда по ночам я слышу от него слабый гул. И стрелка... она иногда дёргается. Чуть-чуть. Как будто там, глубоко под землёй, система всё ещё работает. И ждёт.
В отделении прокуратуры меня продержали четыре часа. Допрос вёл хмурый майор с глазами человека, который не высыпается лет двадцать. Я повторял одно и то же: спустились в подвал, почувствовали запах, Серёга ударился головой, я вытащил его. Про манометр, про тварь, про иней на стенах — ни слова.
— Распишитесь, — майор подвинул ко мне бумагу.
Я прочитал. «О неразглашении фактов, связанных с аварией на теплотрассе, повлёкшей человеческие жертвы». Бред полный, но я подписал. Дома меня ждала бутылка и тот манометр на полке.
Серёгу я больше не видел. Говорят, уехал к родственникам в другой город.
Прошла неделя. Я вернулся к работе — куда деваться? Выходов на доме №14 больше не было, подвал заварили, официально — на реконструкцию. Я старался не думать о том, что там, внутри.
А потом ко мне пришли.
Я сидел в диспетчерской, пил чай, когда дверь открылась и вошли двое. Не в форме. Обычные гражданские: тёплые куртки, шапки, сапоги. Но я сразу понял — не простые. У них были глаза, которые смотрят сквозь тебя.
— Александр Иванович? — спросил тот, что постарше. Лет пятидесяти, седой, с короткой военной стрижкой.
— Я.
— Пройдёмте.
Это был не вопрос.
Они вывели меня на улицу, к чёрной «Волге» без номеров. Усадили на заднее сиденье. Сели спереди. Машина тронулась.
Минут пять ехали молча. Потом молодой, который вёл машину, включил дворники — начинался снег. И заговорил, не оборачиваясь:
— Рассказывайте, Саныч. Без дураков.
Я молчал.
— Мы не из прокуратуры, — добавил старший. — Нам про манометр интересно.
У меня внутри всё оборвалось. Я достал пачку «Примы», закурил прямо в машине. Они не возражали.
— Кто вы? — спросил я.
— Свои, — ответил старший. — Можно просто Дмитрий Петрович. А это капитан Егоров.
— Капитан? — я усмехнулся. — Милиции?
— Не совсем, — Егоров коротко глянул в зеркало заднего вида. — Рассказывайте, Александр Иванович. Мы времени много не отнимем.
И я рассказал. Всё. Про гул, про иней на стенах, про тварь из труб и стекловаты, про Серёгу, про манометр, который я швырнул в «сердце». Когда закончил, в машине повисла тишина.
— Манометр у вас? — спросил Дмитрий Петрович.
— Дома.
— Хорошо. Пока пусть лежит.
Они переглянулись. Егоров кивнул.
— Останови здесь, — сказал Дмитрий Петрович.
Машина приткнулась к обочине. Старший вышел, Егоров тоже. Я остался в салоне, но стекло было опущено, и я слышал их разговор. Они стояли в двух метрах, курили, не подозревая, что ветер доносит каждое слово.
— Похоже на Выборг, — сказал Егоров, стряхивая пепел. — Помнишь девяносто седьмой? Котельная на Выборгской.
— Помню. Только там была женщина. В белом халате. Из пара появлялась.
— А здесь мужик из труб. Та же суть, Петрович. Та же. Объект на объект.
— Согласен. Классический техногенный морок. Третья генерация, скорее всего. Питается от сетей.
— Дом тот проверили?
— Да. Пустой уже. Тёплый ушёл в грунт. Но манометр... — Дмитрий Петрович понизил голос, но я всё равно расслышал: — Манометр — это ядро. Он выбил ядро, Егоров. Понимаешь? Простой сантехник монтировкой выбил ядро объекта третьей генерации.
— Случайность.
— Не бывает случайностей. Либо везёт дуракам, либо... Либо объект сам позволил. Может, он ему понравился? — Дмитрий Петрович усмехнулся. — Сантехник, старый, пропитанный этим городом. Тёплый мог почувствовать родственную душу.
— И что теперь? Изъять манометр?
— Нет. Пока нет. Пусть полежит у него. Если объект захочет вернуться, он вернётся к ядру. А мы будем рядом.
— Наблюдение ставим?
— Уже поставили. Ещё когда он из подвала вышел.
Я похолодел. Они следили за мной всю неделю?
— А с ним что? — Егоров кивнул в сторону машины. — Подписывать?
— Уже подписал в прокуратуре. Этого достаточно. Если умный — будет молчать. Если нет... — Дмитрий Петрович раздавил окурок носком сапога. — Сам понимаешь. Не в первый раз.
— Документы оформим как контузию? Скажем, что от удара головой глюки?
— Да. Так и пойдёт. В официальную: ушиб мозга, последствия, временные галлюцинации. А нам — наблюдать.
Они вернулись в машину.
— Александр Иванович, — Дмитрий Петрович повернулся ко мне. — Вы нас не видели. Разговора не было. Манометр пусть лежит, не трогайте его. И главное — не пытайтесь от него избавиться. Это в ваших интересах.
— Почему? — спросил я.
— Потому что, — ответил Егоров, и в его голосе мне послышалась усмешка, — если объект захочет вернуться, а ядра на месте не окажется, он начнёт искать. И первым делом проверит того, кто его трогал. А нам бы не хотелось, чтобы Тёплый пришёл к вам домой, Саныч. В гости.
— Вы хотите сказать... — я сглотнул. — Он может...
— Может, — перебил Дмитрий Петрович. — Ещё как может. Вы для него теперь — закладка. Маркер. Как чип в собаку вживили. Если ядро рядом — он спокоен. Если унесёте — начнёт искать. Так что сидите тихо, работайте, и живите долго.
— А если... если он всё-таки вернётся?
Они переглянулись.
— Тогда мы придём снова, — сказал Дмитрий Петрович. — И будем разбираться. Не вы первые, не вы последние.
— А много таких? — спросил я. — Как я? Кто видел?
Егоров усмехнулся.
— Саныч, вы думаете, в этой стране только трубы гремят? Москва под нами метростроем на костях стоит. В Питере каналы говорят по ночам. В Екатеринбурге заводы дышат. А вы — теплотрасса. Рядовой случай. Обычная работа.
— Успокоили, — буркнул я.
— Не за что, — Дмитрий Петрович открыл дверь. — Идите. И помните: не рассказывать, не трогать, не пытаться. Мы будем рядом.
Я вышел под снег. «Волга» уехала, даже не взвизгнув шинами.
Дома первым делом подошёл к полке. Манометр лежал на месте. Стрелка по-прежнему дёргалась, когда я брал его в руки. Я поставил его обратно и долго смотрел на тусклый металл.
Теперь я знал, что он не просто железка. Он — ядро. И я теперь при нём сторожем.
Ночью мне снился гул. Ту-дум. Ту-дум.
И стук по батарее.