Последние годы становится всё легче столкнуться с пессимистическими настроениями мирового академического сообщества. Настроения эти связаны не только с внешнеполитическими событиями, но и с ощущаемым многими усилением цензуры на местах и контроля над научными изысканиями в университетах, казалось бы, призванных быть оплотом познания, не ведающего границ. Впрочем, существует вероятность, что любителей истории происходящее мало удивляет.
Сама идея университета как места самопознания, взращивания интеллектуальной свободы, формирования личной позиции и ведения открытых, мало чем ограниченных исследований с единственной целью поиска новых знаний и Истины как таковой, — эта идея для нас является сравнительно новой.
Появление первых европейских университетов связано было с практически противоположной тенденцией: с желанием обрести контроль над интеллектуальными и духовными настроениями общества, переживающего период активного роста и расцвета разнообразных движений, близких к ереси и представляющих из себя потенциальную угрозу для церковной власти. В рамках глобальной папской программы по работе с погрязшим в ереси населением создаются монашеские ордена доминиканцев и францисканцев, представители которых должны были осуществлять проповедническую работу с простым людом на местах, мягко приводя их в лоно церкви. В рамках этой же программы происходит становление первых университетов, завершивших период ничем не ограниченного интеллектуального исследования.
Как пишет Дж. Хенкинс, если раньше «вы хотели открыть школу, вам просто нужно было найти пустую комнату и начать преподавать», собирая плату непосредственно с учеников и — в худшем случае — меняя места проведения занятий в случае конфликта с местными властями. В университете этот хаос постарались упорядочить. Был введен такой аналог современных степеней как licentia docendi, обладатели которой получали право преподавания, с одной стороны, и обязанность отвечать за деятельность прикрепляемых к ним «студентов», с другой. Учебные программы факультетов подразумевали регламентирование изучаемых в их рамках текстов, и ознакомление с выходящим за пределы списка часто было недоступно. Подозрения в наличии отличающихся от общепризнанных взглядов могло повлиять на карьерные перспективы для выпускников.
Интересно, что попытка контроля интеллектуальной жизни средневекового общества фактически привела к её расцвету. В университетах активно обсуждали Аристотеля и изучали Авиценну, читали Маймонида и Аверроэса... При этом в истории средневековых ересей обвинения членов академического сообщества занимают ничтожно малое место. Анализируя это явление, Г.Ч. Ли предполагает, что на деле церковь была заинтересована не столько в контроле остающихся в стенах университета тезисов и диспутов, сколько в контроле их практических следствий, то есть, возникающих в народе массовых движений. Данное мнение подкрепляет внимание церкви к мыслителям вроде Абеляра или Экхарта, чья деятельность привлекала немалое внимание со стороны окружающих.
Основной же причиной, вероятно, во все времена является человеческий фактор, в данном случае тесно связанный с самим принципом организации университета. Контроль невозможен без тех, кто контролирует. Университет же, формально находясь под властью епископа, на практике представлял из себя во многом саморегулирующуюся систему, в которой отсутствовали сторонние администраторы. Контроль по большей части осуществлялся магистрами, то есть, самими членами университета, приглядывающими за исследованиями и жизнью учащихся. В большинстве случаев, не имеющих непосредственно политическое значение, магистерский контроль в разы превосходил епископальный, что и обуславливало наличие определённой интеллектуальной свободы.
Контроль осуществлялся теми, кто идее познания был предан больше, чем идее контроля.
Татьяна Наволоцкая (т.н.)