У Ольги жизнь сложилась не менее печально. С Алексеем после той ночи будто перегорело всё — не тлели даже угольки былой страсти. Он больше не смотрел на неё с теплом, не обнимал по утрам, не шептал на ночь: «Спи, Фунтик». Остался лишь супружеский долг — механический, без души.
Ольга чувствовала эту пустоту — как сквозняк в старом доме, который пробирает до костей. Пыталась заполнить её смехом, громкой музыкой, звоном стаканов. Всё чаще стала прикладываться к рюмке — сначала «для настроения», потом — чтобы не думать, потом — просто потому, что без этого уже не могла.
Вечера превращались в однообразные вечеринки: гости, разговоры ни о чём, пустые шутки, запах перегара по утрам. Алексей не возражал — сидел в углу, пил молча, курил, глядя в окно. Иногда бросал на Ольгу равнодушный взгляд, будто спрашивал: «И это твоя жизнь?» Но не говорил ни слова.
— Ну что ты кислый такой? — Ольга подносила ему стакан, улыбалась натянуто. — Давай веселей! Мы же дома, всё своё, родное.
— Веселиться надо с душой, а не с бутылкой, — отвечал он глухо, не поднимая глаз.
— А где твоя душа? — она смеялась, но в смехе звенела горечь. — Ты её давно потерял. Или спрятал куда-то.
Алексей только пожимал плечами, отворачивался. Ему было всё равно.
Ольга знала: он её не любит. Но и отпустить не может — то ли из привычки, то ли из жалости, то ли просто потому, что некуда идти. Они жили рядом, как два пассажира в одном вагоне, которые случайно оказались соседями — не друзья, не враги, просто попутчики.
Иногда, оставшись одна, Ольга смотрела на себя в зеркало. Видела потухшие глаза, бледные щёки, дрожащие пальцы. «Куда я качусь?» — думала она, но тут же гнала мысль прочь. Брала бутылку, наливала, выпивала — и снова включала музыку погромче, чтобы не слышать тишины.
По утрам было хуже. Голова гудела, во рту — горечь, на душе — тяжесть. Она смотрела на спящего Алексея, на разбросанные вещи, на пустые бутылки у порога и понимала: это не жизнь. Но не знала, как иначе.
Уходить от мужа Ольга не планировала — и не из любви, а из трезвого расчёта. Работы в посёлке для женщин почти не было: закрылись мастерские, опустели склады. А Алексей получал военную пенсию — в 90‑е это было серьёзным преимуществом. Платили без задержек, и в глазах многих он выглядел завидным женихом.
Женщины пытались вешаться к нему на шею — то соседка с пирогами заглянет, то бывшая одноклассница «случайно» встретится у колодца. Но Алексей всех отвергал. Ему никто не нужен был. Понимал, что их интересует его пенсия.
Так и жили.
Сначала — застолье. Бутылка на столе, разговоры ни о чём, натянутые улыбки. Потом — вспышка. Слово, взгляд, неосторожное движение — и вот уже летят тарелки, звучат крики, хлопает дверь. Дрались всерьёз: с синяками, с разбитыми губами, с криками, от которых вздрагивали соседи.
Родня сначала пыталась мирить. Бегали между ними, уговаривали, вздыхали, качали головами:
— Ну как же так… Нельзя же… Взрослые ведь люди.
Потом начали жалеть:
— Бедные, запутались…
А со временем свыклись. Привыкли к их бурной жизни, как привыкают к постоянному шуму за стеной.
К зиме у них появилась привычка — расставаться. Подерутся, хлопнут дверью — и разбежались. Ольга к одной сестре, Алексей к другой. Зиму прогостят у родных, каждый в своём углу, а к весне — снова сходятся. И будто по волшебству: опять любовь, опять тихие разговоры на кухне, опять попытки начать «всё заново».
Сестры терпели долго. Молча вздыхали, переглядывались, прятали глаза, когда соседи спрашивали: «Ну как они там?» Но однажды старшая не выдержала. Вышла на крыльцо, посмотрела строго, сказала:
— Всё, хватит, Оль, бегать. Уже всё село смеётся над нашей семьёй. Хоть поубивайте там друг друга — вмешиваться не станем. Или разводитесь, или живите, но без нас.
Ольга даже обиделась тогда. Как маленькая девочка надула губы, отвернулась:
— А вам‑то что? Вам‑то какое дело?
— Дело в том, — перебила старшая, — что мы устали. Устали за вас переживать, устали оправдываться перед людьми, устали быть запасным аэродромом. Решайте сами.
Ольга промолчала. Только крепче сжала кулаки, спрятала глаза. Внутри — смесь обиды, злости и… страха. Потому что понимала: сестра права. Но признать это — значит признать, что всё, что было, — не жизнь, а бесконечный круг из ссор, примирений и пустых обещаний.
Спустя некоторое время Ольга обнаружила, что снова беременна. Сначала не поверила — перепроверяла, пересчитывала дни, снова бежала в аптеку за тестом. А когда окончательно убедилась, внутри будто тёплый комок распустился. Она даже обрадовалась этой новости — по‑настоящему, до дрожи в руках.
«Вот оно, — думала, прижимая ладони к ещё плоскому животу. — Вот шанс всё исправить. С рождением этого ребёнка у меня всё наладится».
Алексей отреагировал скупо — кивнул, буркнул что‑то невнятное. Он по‑прежнему не принимал старшего сына, упорно твердил: «Не мой это ребёнок». Хотя все — и родня, и соседи — только смеялись:
— Да ты в зеркало посмотрись! Он же твоя копия, один в один!
Но Алексей упрямо качал головой. В глазах — холодная тень недоверия, в голосе — металл:
— Знаю, что говорю.
Девять месяцев пролетели быстро. Но эта беременность была другой — осознанной. Ольга сама не ожидала от себя такой собранности. Перестала тянуться к рюмке, бросила курить, хотя первые недели мучилась, грызла ногти, вышагивала круги по двору, чтобы перебить тягу.
— Ты что, всерьёз решила? — скептически приподнял бровь Алексей, увидев, как она выливает недопитое вино в раковину.
— Серьезно, — отрезала Ольга. — Это мой ребёнок. И он будет здоровым.
Она стала следить за собой: варила каши, ела овощи с огорода, пила травяные чаи. По вечерам садилась у окна, гладила живот и шептала:
— Ты только держись, малыш. Мы со всем справимся.
И он справился. Родился крепким, розовощёким, с громким, требовательным криком. Когда Ольга впервые приложила его к груди, почувствовала: вот оно — настоящее. Не пустые обещания, не пьяные клятвы, а живое тепло, которое никуда не уйдёт.
Алексей подошёл к кроватке, долго смотрел на спящего младенца. Что‑то дрогнуло в его лице, но он быстро спрятал эмоцию, отвернулся:
— Ну, родился и родился.
А Ольга улыбалась. Тихо, уверенно. Она знала: теперь у неё есть то, за что стоит держаться. То, что не разрушится от криков, не испарится с утренним похмельным туманом.
Её ребёнок. Её шанс. Её новая жизнь.
Продолжение следует ...