Запахло весной, но по-особенному — сырой землей и чем-то сладковато-тленным, как прошлогодняя листва под снегом. В деревне Ключи пекли блины. Седьмой день Масленицы, Прощеное воскресенье, подходил к концу, и на площади уже готовили чучело к сожжению.
В доме Марфы было жарко от печи. Петр сидел у окна, листая потрепанную книгу, и поглядывал на жену, Катерину, которая месила тесто, то и дело хватаясь за поясницу.
— Тяжело тебе, Катюша? — спросил он. — Может, хватит? Марфа мать напечет.
— Нельзя, — Катерина улыбнулась. — Сама должна. Кто ж блинами весну задабривает, если не хозяйка? Вон, матушка твоя говорит, что блин — это солнце. Надо много, чтобы зиму прогнать.
Марфа, сухая старуха с цепкими глазами, помешивала угли в печи кочергой.
— Прогнать, говоришь, — буркнула она. — Иной раз прогонишь так, что и само не радо будешь. Солнце солнцем, а гостью тоже за порогом не оставляй.
— Какую гостью? — Петр зевнул. — К нам никто не собирался.
— Я не про ту гостью, что в дверь стучит, — Марфа перекрестилась на темный угол.
В дверь постучали. Громко, настойчиво, три раза.
— Легка на помине, — хмыкнул Петр, вставая.
На пороге стояла Дарья, закутанная в цветастый платок, глаза блестят любопытством.
— Мир вашему дому! С последним днем! — затараторила она, шмыгая в сени без приглашения. — Чуете, чем пахнет? Весной пахнет! А у вас, поди, блины уже? Ой, Марфа, я к тебе по делу.
— Говори, — коротко бросила Марфа, не оборачиваясь от печи.
— Там это... Странница у околицы. Стоит, никуда не идет. Спрашивает, где ночлег найти. Чужая, страшная какая-то. Мужики наши к ней, а она молчит. Тихон старый подошел, так он, говорят, побледнел весь и ушел в лес. Не к добру это в Прощеное воскресенье.
Катерина вздрогнула и пролила молоко на стол.
— Типун тебе на язык, Дарья, — Марфа обернулась. — Человек с дороги, устал, обогреться хочет. А вы — страшная. Сама ты страшная. Где она?
— У амбаров стоит, у крайних.
Марфа сняла передник, накинула шаль.
— Петр, сиди тут. Катерину одну не оставляй. Я схожу.
Но Петру стало любопытно.
— Мать, я с тобой. Катя, ты побудь. Дверь никому не открывай.
Они вышли. Вечерняя мгла уже загустела, но небо на западе горело багровым, как раскаленный блин. У амбаров, на талом снегу, стояла женщина. Высокая, прямая, в черном платке, надвинутом на самые брови. Из-под платка не видно было лица — только бледный подбородок и плотно сжатые губы.
Рядом толпились бабы, но близко не подходили. Стояли кружком, перешептывались.
— Ты откуда, мать? — спросила Марфа, подходя ближе, чем остальные.
Странница медленно подняла голову. Глаза у неё были светлые, почти белые, как выцветшее небо, и совсем без зрачков.
— Издалека, — голос низкий, ровный, без интонации. — Пустите переночевать. Мне много не надо. Угол, воду и блин.
— Блин? — Петр нахмурился. — Так Масленица же. У нас блинов полно. Мать, пойдем, накормим человека.
Марфа молчала, вглядываясь в лицо гостьи.
— Кто ты? — тихо спросила она.
— Гостья. На пороге стою. Пустишь — хорошо. Не пустишь — сама войду.
Дарья за спиной ахнула и перекрестилась.
— Не пущай, Марфа! Чуешь, как от неё холодом несет?
Но Петр, движимый городским воспитанием и чувством неловкости перед чужой бедой, шагнул вперед.
— Хватит суеверий! Женщина, идемте с нами. Мать у меня блины печет — пальчики оближешь. Переночуете, а завтра с Богом дальше.
Странница медленно повернула голову к Петру. Её губы тронула тень улыбки.
— Добрый. Зря.
Она пошла за ними.
В доме было душно. Странница села в угол, на лавку, и отказалась снимать платок. Катерина, испуганно косясь на гостью, поставила перед ней стопку блинов и кружку молока.
— Кушайте, тетенька. С пылу, с жару.
Гостья взяла блин тонкими, неестественно белыми пальцами. Откусила. Прожевала.
— Пресно, — сказала она. — Мало соли.
— Так пост же еще не кончился, Масленица, — пролепетала Катерина. — С маслом, с творогом...
— Я говорю — соли мало. Жизни мало.
В этот момент в дверь постучали. Вошла Анфиса, сиротка. Она всегда появлялась тихо, словно выходя из воздуха.
— Мир вам, — поклонилась она. — Марфа, Тихон вас зовет. К реке идти велит. Говорит, пора.
— Какая пора? — Петр нахмурился.
Но Марфа вдруг побледнела. Она посмотрела на гостью, потом на Анфису.
— Чует старый, — прошептала Марфа. — Чует, чей час близится.
Странница поднялась. Все в комнате ощутили, как воздух стал тяжелым, словно перед грозой.
— Спасибо за блин, — сказала она. — Один съела. Остальные — не мои. Пора мне. К чучелу пора. Провожать меня будут.
— Кого провожать? — не понял Петр.
— Зиму, дурень! — крикнула Марфа. — Кого ж провожают? Масленицу! Чучело жгут — её жгут. А она... она живая пришла.
Странница шагнула к двери, но остановилась напротив Катерины. Положила горячую ладонь ей на живот. Катерина вскрикнула — ладонь была горячей, как печной кирпич.
— Сын будет, — сказала гостья. — Крепкий. Весной рожать. Хорошо.
И вышла.
Петр рванул за ней, но на крыльце никого не было. Только следы на снегу уходили к площади, где уже толпился народ, где трещали факелы и высилось чучело — огромная баба с соломенной косой.
Они прибежали на площадь. Чучело уже поджигали с разных сторон. Пламя взметнулось высоко, освещая красные, смеющиеся лица мужиков и баб. И в этом пламени, внутри соломенной бабы, Петру почудилось лицо. Бледное, с глазами без зрачков, с плотно сжатыми губами. Чучело горело, трещало, и сквозь треск слышался низкий, ровный голос:
— Прощайте, люди. До следующего года. Ждите.
Дарья завизжала и упала в снег. Толпа шарахнулась. А Тихон, старый охотник, вышел вперед и низко поклонился пылающему чучелу.
— Иди с миром, Мара. Иди. Весну веди.
Петр стоял, чувствуя, как у него стынут ноги в промокших ботинках. Марфа подошла к нему и дернула за рукав.
— Пойдем, сынок. Домой. Катерину успокаивать.
— Кто это был, мать?
— Масленица. Настоящая. Не та тряпичная кукла, что мы жгем, а та, что приходит на границу. Проверить, помним ли мы, что зима — это тоже жизнь. Только другая. Ты её накормил блином, приютил. Она отблагодарила. Сына тебе нагадала. А могла бы и забрать, если б не пустили. Видал, как Дарья трясется? Ей-то она ничего хорошего не скажет.
Утром Прощеного воскресенья сменилось Чистым понедельником. Пепел от чучела развеяли по полям. Дарья слегла с лихорадкой и проболела до самой Пасхи. А Катерина проснулась и сказала мужу:
— Петь, мне всю ночь снилась та тётка в черном. Она улыбалась и гладила меня по животу. Как думаешь, это к добру?
Петр обнял жену, выглянул в окно. На крыше сарая сидела ворона, чистила перья. Обычная, черная. Но почему-то Петру показалось, что она смотрит на него слишком пристально, по-хозяйски.
— К добру, Катюша. Весна же. Всё теперь только к добру.