Густой деревенский воздух летней поры был соткан из ароматов пересушенной травы, сладких ягодников, животины и того самого, щемяще-знакомого духа, что складывался из субботнего банного жара и наваристых похлебок в тяжелых чугунках. Светка с Иркой были неразлучны, словно нитка с иголкой. Девчонки вечно пропадали в чужих садах, прятались по сеновалам или шушукались в пыльной полутьме чердаков.
Светлана росла натурой созерцательной. Могла замереть на крыльце и целую вечность наблюдать за танцем дождевых капель, не проронив ни звука. Ей не было страшно, просто внутри у нее скрывался огромный, тихий мир. Читать она выучилась рано, хотя в первый класс ее отдали с опозданием — мать рассудила, что ребенку нужно набраться силенок.
Марфа, женщина безграмотная, способная лишь пересчитать сдачу да вывести корявую подпись, опекала дочь с исступленной нежностью. Она шила ей наряды, плела тугие косы и отпаривала лицо целебными травами. А вот грамоте девочку обучил отец: вернувшись с сезонных работ с заветной азбукой, он вечерами водил пальцем по строчкам, проявляя удивительную родительскую мягкость.
Ирка была соткана из совершенно иной материи. Настоящая искра, вечный двигатель с черными, как сажа, глазами и пронзительным голосом. Она носилась по улицам с обгрызенным яблоком в зубах, сверкая ободранными коленками из-под изодранного подола. Грузная, но добродушная тетка Анна Степановна лишь вздыхала, называя воспитанницу сорванцом. Эта девчонка не боялась ни черта: покоряла самые высокие ветки, билась с пацанами насмерть из-за любой безделицы, а потом подлетала к подруге, стискивала ее в объятиях и клялась:
«Моя ты тихая душа. Никому в обиду не дам, только сунься кто!»
И никто не совался, зная ее бешеный, неукротимый нрав. Света смотрела на нее снизу вверх. Рядом с этой шумной, необузданной стихией ей самой дышалось вольнее, словно за спиной вырастали крылья. А вот бунтарке Ирине Светлана была нужна как тихая гавань. Набегавшись, она падала рядом на скамейку, нервно прикусывала губу и признавалась:
«Лишь с тобой мне на самом деле легко. Все прочие — чужие какие-то».
Соседские дворы жили как одна большая семья. Делили пополам застолья, хлопоты с урожаем, вместе пекли пироги и гуляли на праздниках. Светин папа крестил Ирину, а та бегала в соседский дом как к себе, обласканная вниманием. Казалось, эта благодать с вечерними посиделками и печеной картошкой никогда не кончится.
Но в двадцатилетие Ирины этот уютный мир рухнул. Беда ударила наотмашь: сначала нелепо и страшно погиб приемный отец, сломав позвоночник при падении с коня. Спустя шесть месяцев сердце забрало и мать. Ира не билась в истериках. Она окаменела, разом потеряв все свои краски, и с пугающим остервенением бросилась в работу — колола поленья, стирала до стертых костяшек, лишь бы не думать.
Разбирая после поминок старые вещи, она наткнулась на документы. Метрики, какие-то пожелтевшие конверты. Истина обрушилась на нее не сразу. Анна Степановна оказалась не матерью, а родной теткой. Настоящая родительница не пережила родов, а биологический отец, испугавшись трудностей, просто передал младенца свояченице. Так и выросла, ничего не подозревая.
Эта правда не вызвала в ней ярости. Повертев в руках чудом уцелевшие письма и карточку незнакомого мужчины, Ира даже не подумала его разыскивать. Сжимая бумаги непослушными пальцами, она бросила Свете:
«Нет мне до него дела. А эти стены — мои по праву, здесь меня любили по-настоящему».
Так и осталась хозяйничать одна. Устроилась подавальщицей в школьный буфет — работа размеренная, непыльная. Словно угомонилась ее буйная кровь. Светлана не оставляла подругу, таскала ей горячую стряпню и домашние закрутки. Они часто коротали время на лавочке, вспоминая былые шалости или просто молча глядя вдаль.
А однажды Ира огорошила:
«Покидаю я эти края».
«Да как же так? Куда?» — ахнула Светлана.
«В город переберусь. Душно мне в этой деревенской тоске, среди грядок. Дышать здесь нечем, другая жизнь нужна».
«Одумайся, не бросай всё! — бросилась к ней подруга. — Здесь же каждая тропинка своя, люди близкие. А там ты кто? Одинокая песчинка!»
Ирина лишь горько усмехнулась в ответ:
«Я сама за себя в ответе, Свет. Не пропаду, не тревожься».
Собралась и отбыла. Поначалу еще прилетали редкие весточки, звонки раз в сезон, а потом связь почти истончилась. Светлана же пустила корни. Судьба свела ее с Олегом, немногословным и работящим парнем с тракторной бригады. Он оказался человеком обстоятельным, преданным, берег свою жену как величайшее сокровище. Отгуляли широкую, звонкую свадьбу с гармонью и плясками до упаду на мягкой траве.
Потекли ровные, мирные будни. Работа в поле, домашние хлопоты, тихие вечерние беседы. Через пару лет дом огласился криком новорожденного — на свет появился крепкий мальчуган Пашка. Глядя, как большой и сильный муж баюкает сверток, а сама она поправляет одеяльце, Светлана понимала: вот оно, ее простое, но такое настоящее счастье, полное домашнего тепла.
Через шесть месяцев объявилась Ира. Преображенная до неузнаваемости: дорогая пушистая шубка, сочная помада, безупречный маникюр и звонкий смех. Она щедро одаривала всех гостинцами: Свете достался флакон изысканного парфюма, ее мужу — добротные часы, а маленькому Паше — яркий набор для стройки. Светлана только диву давалась.
«Делись новостями», — попросила она, устраивая гостью на деревянной скамье.
Ира прикурила сигарету и, прищурившись, бросила:
«На производстве тружусь. Не жалуюсь. Обустроилась, копейка водится, крыша над головой есть».
«А о замужестве не думаешь?» — деликатно поинтересовалась Света.
Подруга лишь пренебрежительно хмыкнула:
«Сдался мне этот хомут! В мегаполисе кавалеров пруд пруди. Ухаживают, обеспечивают. Это твой благоверный: получку принес, стопку опрокинул и на боковую».
Светлана пропустила колкость мимо ушей, лишь отвела взгляд:
«Зря ты так. Человеку очаг нужен. Малыши. Душевность».
«Понадобится понянчиться — к твоим приду», — с кривой улыбкой парировала Ира. От этих слов повеяло таким холодом, словно посреди знойного дня пронесся ледяной сквозняк.
Минуло еще полтора года...
Теплый летний вечер. На столе остывает похлебка, Света нарезает ломти хлеба, Олег разливает по кружкам молоко. Вдруг на крыльце раздаются тяжелые шаги. Света распахивает дверь и застывает на месте. Перед ней Ира. С непомерно большим животом, бледная как полотно, с глазами, полными слез.
«Пустите?» — едва слышно выдыхает она.
Света бросилась к ней на шею и разрыдалась. Олег выждал паузу. Вытер руки вафельным полотенцем, подошел ближе, окинул беглянку цепким взглядом.
«Жена принимает, значит, и я не гоню. В беде не бросим».
Ира коротко кивнула и грузно опустилась на табуретку.
«Сил моих больше нет. Вы одни у меня остались...»
В ту ночь дом погрузился в абсолютную тишину, даже комариный писк сошел на нет. За окном висела густая, непроглядная августовская темень. Утомленный за день Олег крепко спал. Светлана примостилась на краю постели, глядя на детский балдахин, и вслушивалась в звуки из-за стенки. Дыхание Иры было прерывистым, казалось, ее тревога металась по комнате как загнанный зверь.
Взяв шаль, Света скользнула в комнату к подруге. Та лежала на боку с устремленным в потолок взглядом, огромный живот мешал найти удобную позу. Сон не шел.
— Выкладывай всё как есть, — шепнула Света, присаживаясь рядом. — Не таи. Кто он такой?
Ира судорожно вздохнула, собираясь с мыслями. Повернула голову и выдавила горькую усмешку:
— Потеряла голову... Как последняя дура.
— Это и так ясно, — попыталась подбодрить Света, но улыбка вышла жалкой.
— Командировочный он. Столичный. Налаживал у нас на заводе станки. Статный, молодой. Глазищи серые, руки золотые... А речи какие вел! Я прям с порога... как одурманенная. Он со мной так обходительно, по-настоящему. Букеты таскал, по скверам гуляли. В синематограф водил. Я ж такого отродясь не видела. У нас-то здесь что за радости? Днем вилы, вечером бутыль.
Она снова криво усмехнулась, но губы предательски задрожали.
— А дальше что? — допытывалась Света, вглядываясь в лицо подруги, пытаясь понять причину этой глубокой тоски.
— Укатил. Обещал вернуться. Я ждала, как дурная. Письма слала. А в ответ — тишина. А после донесли, что он окольцован... Или нет, бес его знает. Просто выкинул из жизни. А тут меня полоскать начало, талия поплыла. Сперва надеялась, обойдется. А потом... пути назад не стало.
Светлана крепко сжала ее ладонь.
— Ты ему весточку подавала?
Ира отрицательно мотнула головой.
— Нет желания. И не нужно. Это только мое дитя. Ни с кем его делить не собираюсь.
— А вдруг, узнай он правду... — не сдавалась Света. — Вдруг бы обрадовался...
— Время ушло. Да и не верю я в эти сказки больше. Сбежал мужик — туда ему и дорога. Я сама на ноги встану.
Слова звучали металлом, но глаза блестели от слез. Света обняла ее, совсем как в те далекие годы, когда маленькая Ирка в кровь разбивала коленки и долго всхлипывала, уткнувшись в плечо. Перед ней снова была та же израненная девчонка.
Когда Светлана вернулась в спальню, Олег приподнялся на локтях:
— Поговорили?
— Да.
— И что там?
— Всю правду выложила. Кто папаша — дело десятое. Решила одна тянуть. Без его участия.
Олег тяжело вздохнул, сел и потер заспанное лицо.
— Бог с ним. Мы-то ей не чужие, чай.
Света посмотрела на мужа — родной человек, до каждой клеточки.
— Олежка... — она опустилась рядом на матрас. — А что, если не вытянет в одиночку? Если... силенок не хватит?
Муж ответил спокойным кивком.
— Не распинайся. Раз впустила — так тому и быть. Пусть остается. Тебе с ней сподручнее будет. Я-то в страду дома не ночую почти. На кого опереться?
— Век не забуду.
— Брось ты, — он снова откинулся на подушки и натянул покрывало. — Мы же семья. Где один карапуз, там и второму место найдется.
Сентябрь только вступал в свои права, тронув листву первой позолотой и накинув по утрам на низины сырые туманы, когда под покровом ночи у Ирины начались роды. Поначалу ничто не предвещало беды. Света ни на шаг не отходила от роженицы, и малышка — увесистая, горластая и на редкость лупоглазая — появилась на свет на удивление легко.
Прижимая новорожденную к груди, Ира лучилась счастьем. В эти минуты она казалась прежней — неукротимой, сильной, взявшей верх над обстоятельствами. Светлана заботливо отирала испарину с ее лица и ласково касалась щеки.
— Анечкой назову, — едва слышно произнесла молодая мать. — Пусть носит имя моей матушки.
Однако это светлое мгновение оборвалось слишком быстро. Спустя какие-то полчаса лицо Ирины залила смертельная бледность, губы приобрели синюшный оттенок, а пальцы стали ледяными.
— Светик... — прохрипела она. — Худо мне... совсем худо.
Открылось профузное кровотечение. Обезумевшая от ужаса Света метнулась за мужем. Олег тут же завел машину, и они помчались в районную больницу, до которой было добрых четыре десятка километров. Довезти не успели. Ира испустила дух прямо в машине, на руках у лучшей подруги.
Уходила она в полном безмолвии. Лишь в широко распахнутых глазах застыла смесь животного ужаса, предсмертной тоски и бесконечной признательности.
Провожали в последний путь без лишнего шума. Пригласили местного священника, односельчане принесли скромные венки. Олег, как каменный, стоял рядом с женой, до боли сжимая ее плечи. Он не проронил ни слезинки, лишь губы превратились в тонкую, суровую линию.
Тем же вечером, когда во дворе уютно потрескивал костер, а в золе пеклась картошка, Света опустилась перед мужем на колени. Сквозь застилавшие глаза слезы ее голос звучал непреклонно:
— Можешь прогнать меня, можешь клясть на чем свет стоит, но девчонку я не брошу. Никаких детдомов. Забираем себе, растить буду как родную кровь. Где один кормится, там и второму кусок найдется.
Олег лишь молча кивнул в ответ.
— Всё верно говоришь. Не чужие мы ей люди. Раз тебе она дочерью стала, то и мне — тоже. И говорить тут не о чем.
Так в их доме поселилась крошечная Аня.
Поначалу Светлану одолевали страхи: удастся ли сладить с двумя младенцами, не запустить хозяйство и огород? Но малышка оказалась на диво покладистой. Спала крепко, кушала с аппетитом, не капризничая. Она смотрела на приемную мать с безоговорочным доверием, тянула к ней пухлые ручонки, и уже через считанные недели стала абсолютно своей.
Минуло пять лет, дети заметно подросли. Пашка рос настоящим сорванцом, ни минуты не сидящим на месте. Анюта, хоть и отличалась веселым нравом и любовью к проказам, росла девочкой послушной. Эта парочка была неразлучна, словно сиамские близнецы.
Чудили они, конечно, изрядно. Как-то раз додумались пристроить в курятник радиоприемник и врубить музыку на полную катушку. Птицы в панике заметались, соседи покатывались со смеху, Света для порядка пожурила проказников, а Олег хохотал так, что утирал слезы.
За эти годы семья обзавелась новым, просторным домом — с добротным фундаментом, светлой верандой и большими окнами. Олег вкалывал от зари до зари, но каждый вечер неизменно торопился к родному очагу. Света души в нем не чаяла.
На третью весну после переезда на свет появилась Катюша. Светлана, разменявшая четвертый десяток, решила, что на этом пора остановиться. Трое ребятишек — это уже настоящая, шумная и крепкая семья.
Пришла очередная осень. Бросив случайный взгляд в окно, Света остолбенела: у забора припарковался роскошный, сияющий лаком автомобиль, какие в их глуши отродясь не водились. Она застыла на месте, а Олег, насупившись, вышел за порог.
— День добрый. Кого ищете в наших краях?
Дверца распахнулась, выпустив наружу представительного, лощеного мужчину. Следом показалась солидная дама в элегантном пальто, с блестящими серьгами в ушах.
— Мы к вам пожаловали, — произнес незнакомец. — Именно к вашей семье.
У Светланы душа ушла в пятки. По спине пробежал предательский холодок. Маленькая Аня инстинктивно вцепилась в материнскую юбку. Повисла гнетущая, звенящая тишина.
Светлана не сразу осознала, кто перед ней. Мужчина был статным, холеным, с легкой проседью на висках. В его осанке и гладком лице безошибочно угадывалась городская порода. Сопровождавшая его женщина выглядела строгой, но взгляд у нее был теплым. В руках оба сжимали какие-то свертки и коробки. Их начищенная до блеска машина сияла на солнце.
— Вы будете Олег? — обратился гость к хозяину дома.
— Допустим. А вы, собственно, чьих будете? — Олег сделал шаг вперед, словно закрывая жену широкой спиной.
— Мы... по вашему вопросу, — мужчина запнулся. — Дмитрий мое имя. А это — моя матушка, Елена Александровна.
Света судорожно сглотнула. Эти интонации, этот прищур, этот овал лица... Она словно наяву увидела тот самый снимок, что Ира прятала в заветной шкатулке. Те же спокойные, серые глаза. Сомнений быть не могло — перед ней стоял родной отец Анюты.
— Так это... вы? — только и смогла выдавить она.
Мужчина ответил коротким кивком. Внутри у Светланы все сжалось в ледяной комок животного ужаса. Что, если они приехали отнять девочку? Что, если силой увезут?
— Разрешите войти, поговорить нужно.
Света, словно находясь под гипнозом, молча кивнула и провела незваных гостей во двор. Они устроились в тени старой яблони, на скамье, где всегда лежала расшитая подушечка. Хозяйка, действуя на автомате, раздула самовар, выставила на стол заветное печенье, припасенное к первому сентября. Появилась нарядная сахарница, заварочный чайник с ароматным зверобоем и розетка с домашним вареньем.
Пока вода не закипела, сидели в тягостном молчании. Олег разлил чай по чашкам, сел вплотную к жене и ободряюще стиснул ее ладонь — без показухи, как делал всегда в трудную минуту. Тишину нарушил Дмитрий. Голос у него был глухой, с хрипотцой, словно каждое слово давалось с трудом:
— Я приезжал сюда восемь лет назад. Налаживал станки на местном предприятии. Тогда и повстречал Иру. Она... в ней была какая-то искра. Совсем не похожая на местных девчат. Я как увидел ее, так и понял — пропал. Роман наш был коротким, но полыхал так, что искры летели. Я строил планы: расписаться, забрать с собой, вил гнездо.
Он тяжело вздохнул, уставившись в свою чашку.
— Но потом ее словно подменили. Начались срывы, какая-то глухая стена между нами. То в слезы бросалась, то хохотала без причины. Мы крупно поскандалили. Я психанул и уехал. Думал остыть недельку и вернуться... А вместо этого загремел в московскую клинику. Тяжелейшее воспаление легких. Еле выкарабкался. Потом долгая поправка. Полгода вылетело из жизни. Все собирался приехать, да дела закрутили: проекты, разъезды. Выбрался только через год, а Иры и след простыл. Соседи развели руками — уехала, мол. А куда — поди знай. Я тогда...
Рассказ гостя оборвался. Сидевшая рядом мать ободряюще коснулась его плеча, пряча покрасневшие веки.
— Судьба снова забросила меня в эти края совсем недавно, — заговорил он вновь. — Случайная встреча с давней приятельницей расставила всё по местам. Разговорились. Тут-то мне и открылась страшная правда: Иры больше нет, а наша малышка воспитывается в вашей семье.
Светлана вытянулась в струнку, едва сдерживая рвущийся из груди крик: «Моя она, не трогайте!» Но широкая ладонь мужа, крепко накрывшая её заледеневшие пальцы, безмолвно приказывала держать себя в руках.
— Поймите правильно, похищать ребёнка никто не собирается, — подался вперед гость. — Нам бы только увидеться. Захочет поехать с нами — её воля. Откажется — принуждать не станем. Просто во мне говорит отцовская кровь.
— И бабушкина забота, — мягко вступила пожилая дама. — Девочку ждет блестящее будущее в столице: прекрасное образование, жилье, всестороннее развитие.
Света вглядывалась в лица незваных гостей и понимала: в них нет злого умысла. За этими словами стояли лишь горечь утраты, робкое чаяние и точно такой же леденящий ужас, что сковывал сейчас её собственное сердце.
Потянулись странные, смутные дни. Визиты Дмитрия стали регулярными. Поначалу он робко топтался в саду, а вскоре уже вовсю возился со всей троицей сорванцов — не обделяя вниманием ни Пашку, ни Катюшу. Двор наполнился столичными гостинцами, книжками и звонким смехом. Гость оказался отличным рассказчиком: чертил схемы гигантских мостов, которые строил, показывал карточки с видами Москвы. Анюта всё охотнее льнула к нему, доверчиво укладывая подбородок на мужское плечо. Наблюдая за этим из-за занавески, Светлана чувствовала, как на душе скребут кошки.
Развязка наступила, когда он прямо спросил:
— Отпустите, если сама попросится?
Света метнула затравленный взгляд на мужа. Олег дал тяжелое, медленное согласие кивком.
— Не стану держать, — еле выдавила она. — Выбор за ней.
Затаившаяся в сенях Аня бросилась к приемной матери, обвив её шею руками:
— Мамочка! Вот стану большой и сразу к тебе вернусь! Честное слово!
Из груди Светланы вырвались такие же горькие, безудержные рыдания, как в тот страшный вечер, когда она потеряла Ирину. Словно от живого сердца оторвали кровоточащий кусок.
На сборы ушла неделя. Девочка уехала в городскую жизнь, чтобы исчезнуть насовсем — без единой весточки, без единого звонка.
Время текло неумолимо, отмеряя уже не годы, а десятилетия. Родные дети, оперившись, тоже упорхнули в мегаполис. А Света так и осталась вековать в деревне. Настоящее одиночество накрыло её десять зим назад: Олег слёг с жестокой простудой, отмахнулся от лечения, да так и сгорел в горячке за одну ночь. Хоронила она своего надежного, верного мужа в одиночку. Дочь заскочила на сутки почтить память отца, а сын и вовсе не нашел возможности вырваться.
Дальше потянулась глухая пора. Родная кровь обросла своими заботами: ипотеками, карьерой, наследниками. Внуков Светлана видела лишь мельком — всем было не до стареющей матери. Она никого не упрекала. Терпеливо возилась с козами, пока хватало сил. Когда глаза заволокло пеленой, а поленья стали казаться неподъемными, тихо ковыляла за хлебом, опираясь на клюку. «Жизнь у молодых своя, чего на них пенять», — кротко отзывалась она на расспросы соседок.
Старая изба дряхлела вместе с хозяйкой. Весенние капели пробили худую кровлю, на потолке расплылись грязные разводы. Расставленные плошки уже не спасали, и в один из дней перекрытия рухнули.
Света набрала номер сына:
— Сыночек, беда у меня. Крыша провалилась, небо сквозь потолок видать.
— Мамуль, ну ты пойми, у меня круговерть: служба, дети, дачный ремонт. За так рабочие не пойдут, а лишней копейки сейчас нет. До осени как-нибудь продержись.
С последней надеждой набрала Катю:
— Доченька, может, выкроишь время? Подсобишь?
— Мам, ну здрасьте! Я-то тут при чем? Иди в местную администрацию, на это фонды специальные выделяют.
Поход к властям обернулся казенным отказом чиновников:
— У вас совершеннолетние наследники имеются. Государственная поддержка не предусмотрена.
Пришлось перебираться в ветхую пристройку. Старушка оклеила щели старыми газетами, завесила дощатые стены рваными одеялами и притащила закопченную буржуйку. Рацион скукожился до постного молока, хлебных крох и сухарей. Ночлегом служил старинный сундук, а одеялом — прохудившийся ватник.
Каждый вечер она выползала к калитке и вглядывалась в пыльную колею. Чего ждала? Письма, случайного прохожего, чуда? В дремоте ей являлись то покойный муж, то Ирка.
Но чаще всего перед внутренним взором стояла Анюта. Сорок зим миновало с тех пор, как прозвучала та детская клятва о возвращении, а воспоминания уже рассыпались трухой, утекая сквозь пальцы.
Шел дождь, хлестко барабаня по шиферу сарайчика. Света грелась у спасительной буржуйки, глядя на заплаканное окошко. И вдруг сквозь шум ливня пробился стук.
Тихий, но требовательный. У калитки.
Она с трудом поднялась на затекших ногах, вышагнула под морось и отодвинула засов. На пороге возвышалась статная, прекрасно одетая женщина в накинутом на волосы платке. А рядом жался вихрястый подросток лет двенадцати, смотревший на мир теми самыми, пронзительно-серыми глазами с пожелтевшей карточки. И улыбался он точно так же, как маленькая Аня.
— Мамочка... — выдохнула незнакомка. — Вот мы и дома.
Горло перехватило так, что слова застряли где-то в груди. Светлана просто сгребла свою блудную дочь в охапку. По морщинистым щекам заструились горячие, благодатные слезы. Разум отказывался верить в происходящее: это не морок, не игра больного воображения. Перед ней действительно стояла взрослая, роскошная Анна, смотревшая на нее материнскими глазами Ирины.
В тени старой яблони, за сколоченным еще Олегом деревянным столом, закипал самовар. На скатерти были разложены скромные угощения: хлеб да варенье. Мальчуган, насупившись, бродил по двору, с подозрением косился на ветхую пристройку и наблюдал за курами, клюющими зерно у ступенек.
У Анны дрожали руки, когда она разливала кипяток по чашкам, а из глаз не переставая катились слезы.
— Мамочка, родная, как же так можно?.. В хлеву ютишься! — Она вцепилась в кружку побелевшими пальцами, словно боясь ее уронить.
— Да вот, так уж сложилось, — кротко отозвалась Светлана, пожав плечами. — Кровля прохудилась, да обвалилась. Но я не ропщу. У каждого своя дорога: кто в столицу подался, кто к морю, а мой век здесь доживать. Ни на кого зла не держу.
— Не держишь?! — взвилась Анна. — Они хоть раз поинтересовались, как ты тут? Навещали? Подсобил кто-нибудь?
— Да нет, никто. Но я с протянутой рукой не стояла. Не в моих правилах обузой быть.
Анна в отчаянии спрятала лицо в ладони.
— Господи... Мама, я вернулась. Теперь всё иначе будет. Клянусь тебе. Я им сейчас покажу, как мать забывать, — процедила она сквозь зубы и решительно выудила из сумочки мобильный.
На следующий же день двор заполнился машинами.
Первым, с понурым видом и спортивной сумкой наперевес, явился Павел. Следом подкатила Катя с мужем — их авто тянуло за собой прицеп, доверху груженый стройматериалами: шифером, свежими досками, инструментом. Катин супруг выбрался из-за руля первым, виновато пряча глаза.
— Где мама? — хрипло выдавил Павел.
Навстречу им вышла Анна.
— Вон там, под яблоней. Вас дожидается.
Сначала к Светлане бросился сын, стиснув ее в крепких объятиях. За ним, заливаясь слезами и что-то бессвязно шепча, припала дочь. А Светлана стояла ровно, опустив руки, словно окаменев. Слезы сами катились по морщинистым щекам, смывая многолетнюю наледь с души, в которой давно замерзли и нежность, и вера, и даже горечь.
— Мам, прости... — с трудом проглотив ком в горле, пробормотал Павел. — Прости, если сможешь. Мы... мы такие чудовища. Совсем ослепли...
— Жива я пока, — только и обронила она. — А покуда жива, всё исправить можно.
В этот момент в калитку протиснулся дед Семен в своей неизменной клетчатой рубахе, сжимая в кулаке пучок ромашек. Шаркая ботинками, он приблизился, неловко стянул кепку и откашлялся.
— Здрасьте вам... Я это... долг последний отдать зашел. Во сколько отпевать-то будут?
Над двором повисла звенящая тишина. Светлана медленно повернулась к соседу, прищурив подслеповатые глаза:
— Ты это кого тут хоронить собрался, старый?!
— Да гляжу, машин понаехало, толпа собралась — ну, думаю, преставилась соседка...
И тут всех прорвало. Смеялись до колик, кто-то всхлипывая, кто-то во весь голос. А ошарашенный Семеныч только руками разводил:
— Ну дела... А я уж в церковь за упокой собрался бежать.
Работа закипела прямо с порога. В первую очередь взялись за крышу: мужики споро полезли наверх, сорвали гнилье, затянули прорехи пленкой. Из избы выгребли весь накопившийся мусор. Прочистили дымоход у печи, до блеска натерли стекла. Подлатали прихожую, а крыльцо и вовсе перестелили заново — во дворе густо запахло свежеструганной сосной.
Светлана, устроившись в старом кресле у окошка, наблюдала за этой суетой. Она не верила собственному счастью.
На её лице играла улыбка. Впервые за долгие, беспросветные годы она улыбалась искренне, от самого сердца. Не натянуто, не для отвода глаз. А просто от того, что одиночество отступило, растворившись без следа.