В темноте начали появляться звуки, которых не было раньше. Тихое гудение, словно далёкий гул машин или ветра, хотя помещение было глубоко под землёй и полностью изолировано. Мясников продолжил рассказ, открыв глаза и глядя в потолок палаты. Звуки становились громче постепенно, превращаясь в низкий вибрирующий гул, который ощущался не только ушами, но и всем телом. Стены помещения словно дышали в такт этому гулу, и воздух становился плотнее, давил на грудь.
Мясников испугался, встал, снова подошёл к двери, пытался её выбить, но силы быстро кончились. Сел обратно на пол, обхватил голову руками, закрыл глаза и попытался успокоиться. Гул продолжался ещё какое-то время, затем постепенно стих, и наступила тишина, ещё более гнетущая, чем звуки. В этой тишине Мясников начал слышать собственное дыхание и сердцебиение очень отчётливо, словно они усиливались окружающим пространством. Время потеряло всякий смысл, он не знал, прошла минута или час.
Попытался считать удары сердца, чтобы хоть как-то зафиксировать течение времени, но сбивался после первой сотни и начинал заново. В какой-то момент ему показалось, что в помещении стало светлее, хотя источника света не было. Открыл глаза и увидел, что стены излучают слабое свечение, едва заметное, но достаточное, чтобы различить контуры помещения. Соколов слушал внимательно, не перебивая, хотя рассказ Мясникова звучал всё более странно. Говоря, что свечение держалось недолго, может быть минут десять, может быть меньше, затем угасло, и темнота вернулась.
После этого он почувствовал сильную усталость, какую не испытывал раньше, словно все силы разом покинули тело. Лег на холодный каменный пол, свернулся калачиком, закрыл глаза. Не спал, но находился в каком-то пограничном состоянии между сном и бодрствованием. В этом состоянии ему казалось, что он слышит голоса, тихие и неразборчивые, словно разговор на незнакомом языке доносился издалека. Голоса то приближались, то удалялись, но слов разобрать не удавалось.
Мясников попытался позвать, спросить, кто там, но голос не слушался, и звуки застряли в горле. Голоса продолжались какое-то время, затем исчезли так же внезапно, как появились. Мясников снова остался в полной тишине и темноте, лежал на полу, не в силах пошевелиться. Потом услышал шаги в коридоре, голоса людей, скрип двери. Дверь открылась, в помещение ворвался свет фонарей, и он увидел силуэты людей. Это были милиционеры и Соколов. Остальное он помнит смутно. Подъем по лестнице, подвал, свет дня, машину скорой помощи.
Соколов сидел молча еще несколько минут после окончания рассказа, переваривая услышанное и пытаясь понять, что именно происходит в том подземном помещении. Спросил Мясникова, верит ли тот в то, что рассказал, или это могли быть галлюцинации от недостатка кислорода или стресса. Мясников покачал головой уверенно, сказав, что всё было реальным, он чувствовал это всем своим существом. Это место не просто старый подвал, там что-то не так с пространством или временем, что-то, чего они не понимают и не могут объяснить.
Соколов признал, что тоже чувствовал нечто подобное месяц назад, но старался не думать об этом, списывая на стресс. В палату вошёл Павлов, оперативник, который руководил осмотром подвала утром. Поздоровался с обоими, подошёл к кровати Мясникова, спросил о самочувствии. Мясников ответил, что чувствует себя лучше, слабость проходит. Павлов кивнул удовлетворённо, затем сообщил, что подвал был полностью обследован после того, как Мясникова вывели оттуда. Помещение, где он находился, было тщательно осмотрено. Сделаны замеры, сфотографированы стены, пол и потолок. Никаких аномалий или необычных особенностей обнаружено не было. Обычная старая кладовая в подвале дореволюционного дома.
Павлов достал из папки несколько фотографий и показал их Мясникову и Соколову. На снимках было видно то самое помещение, освещенное яркими фонарями, кирпичные стены, сводчатый потолок, каменный пол. Всё выглядело совершенно обыденно, без каких-либо признаков чего-то необычного. Павлов пояснил, что также была проверена дверь, и оказалось, что она открывается и закрывается свободно, без заеданий. Механизма блокировки или замка изнутри обнаружено не было. Соколов спросил, как тогда объяснить, что дверь не открывалась изнутри не в первый раз месяц назад, не сейчас для Мясникова.
Павлов развёл руками, сказав, что технического объяснения этому нет. Скрестив руки на груди, начал задавать вопросы Мясникову о том, как он попал в подвал, зная, что вход был заперт. Мясников рассказал про старый лаз между подвалами соседних домов, о котором узнал случайно от жильца дома номер 43. Лаз представлял собой узкий проход в кирпичной стене, замурованный много лет назад, но частично разрушенный временем. Мясников расширил отверстие, пролез через него, попал в подвал дома номер 41, нашел знакомую кладовую и спустился в подземное помещение. Павлов записал эти сведения в блокнот, затем сообщил, что лаз будет заделан окончательно, а доступ ко всем подвалам дома усилен дополнительными замками.
Павлов спросил также, собирался ли Мясников рассказывать кому-нибудь о своём намерении вернуться в подвал. Мясников ответил отрицательно, сказав, что знал, что Соколов и Крылов не одобрят такое решение и потому действовал в одиночку. Павлов кивнул, понимающе хмыкнул, затем поднялся со стула и сообщил, что дело о пропаже Мясникова будет закрыто, поскольку человек найден живым и здоровым. Однако будет составлен протокол о самовольном проникновении в закрытое помещение, что является административным нарушением. Мясников согласился молча, понимая, что это самое легкое наказание, которое его могло ожидать.
Павлов попрощался и вышел из палаты, оставив Соколова снова наедине с Мясниковым. Соколов спросил, планирует ли Мясников рассказать кому-нибудь ещё о том, что он пережил в том помещении. Мясников покачал головой, сказав, что никому не поверят. А если поверят, то возникнут лишние вопросы и проблемы. Лучше молчать и забыть. Соколов согласился с этой логикой, добавив, что Крылов тоже должен знать о том, что Мясников нашелся, и нужно его предупредить, чтобы все трое держались одной версией событий при возможных дальнейших расспросах. Соколов вышел из палаты, нашел телефон в коридоре больницы и позвонил Крылову на работу в институт.
Крылов взял трубку сразу, его голос был напряженным, он явно ждал новостей. Соколов сообщил, что Мясников найден живым, находится в больнице. Состояние удовлетворительное. Крылов облегченно выдохнул, спросил подробности. Соколов вкратце изложил события утра, осмотр подвала. Обнаружение Мясникова в том же помещении, госпитализация. Крылов спросил, как долго Мясников там пробыл. Соколов ответил, почти двое суток, но, по его ощущениям, прошло несколько часов, точно так же, как с ними месяц назад. Крылов помолчал на другом конце линии, затем сказал тихо, что это подтверждает их опасения о том месте.
Соколов согласился, добавив, что нужно встретиться втроём, когда Мясникова выпишут, и обсудить, что делать дальше. Крылов предложил встретиться завтра вечером у него дома, где они смогут поговорить спокойно, без лишних ушей. Соколов согласился, записал адрес, попрощался и повесил трубку. Вернулся в палату к Мясникову, сообщил ему о договоренности с Крыловым. Мясников кивнул, сказав, что завтра его должны выписать, и он сможет прийти.
22 мая Мясникова выписали из больницы к обеду после повторного осмотра врачом, который подтвердил отсутствие каких-либо отклонений в состоянии здоровья. Мясников получил выписку с рекомендациями о покое и наблюдении у участкового терапевта в течение недели, расписался в журнале и вышел из больницы на улицу Литейную. Прошелся пешком до своего дома на Гороховой, поднялся в квартиру, переоделся в домашнюю одежду и лег на кровать, чувствуя тяжесть во всем теле, несмотря на заверения врачей о нормальном состоянии.
Проспал до вечера без снов, проснулся от звонка будильника, который поставил заранее, чтобы не пропустить встречи у Крылова. Около 7 часов вечера он вышел из дома и пошел на улицу Жуковского, где в доме номер 18 жил Крылов с женой. Дорога заняла минут 20 неспешным шагом через центр города, мимо знакомых улиц и зданий, которые казались теперь какими-то отстранёнными и нереальными после пережитого. Поднялся на четвёртый этаж старого дома, нашёл нужную дверь, позвонил. Открыл Крылов, впустил его в квартиру, провёл в комнату, где уже сидел Соколов, у окна с чашкой чая в руках. Жена Крылова вышла из комнаты, оставив их троих наедине, закрыв за собой дверь. Мясников сел на свободный стул у стола, Крылов налил ему чай из заварочного чайника, стоявшего на столе.
Некоторое время сидели молча, пили чай, каждый был погружён в свои мысли. Соколов нарушил молчание первым, спросив Мясникова прямо, готов ли тот рассказать всё, что произошло с ним в том помещении, без утайки. Мясников кивнул, поставил чашку на стол и начал повторять тот же рассказ, что давал Соколову в больнице. Проникновение через лаз, спуск в подземное помещение, захлопнувшаяся дверь, странные звуки, свечение стен, голоса, потеря ощущения времени. Крылов слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы о деталях.
Когда Мясников закончил рассказ, Крылов откинулся на спинку стула и признался, что последние недели его тоже преследовали странные ощущения, связанные с тем местом. Во снах он постоянно возвращался в то помещение и каждый раз не мог выйти оттуда, как будто само пространство держало его внутри против воли. Просыпался с чувством удушья и паники, которое проходило только через несколько минут после пробуждения. Соколов добавил, что испытывал похожие симптомы и считает, что их пребывание в том помещении оставило какой-то след, который продолжает влиять на их психику и восприятие реальности.
Мясников высказал мысль, что дело не только в психике, но и в самом помещении, которое обладает какими-то свойствами, непонятными современной науке. Возможно, это старая лаборатория или экспериментальное сооружение дореволюционных времен, где проводились опыты с физическими явлениями. Крылов возразил, что в начале XX века не было технологий, способных создать такой эффект искусственно. Соколов предположил другую версию, может быть, это природная аномалия, связанная с особенностями геологии под этим районом города, и помещение просто случайно оказалось построенным в месте проявления этой аномалии.
Крылов спросил, есть ли смысл пытаться найти документы или архивные материалы о строительстве этого дома и подвальных помещений под ним. Соколов ответил, что такая попытка привлечет внимание КГБ, которые уже закрыли эту тему и велели им молчать. Любые запросы в архивы будут зафиксированы и доложены соответствующим органам. Мясников добавил, что даже если они найдут какие-то документы, вряд ли там будет объяснение того, что происходит в помещении, потому что строители просто не могли знать об этих свойствах при постройке дома в XIX веке. Соколов поднял вопрос о том, нужно ли им предпринимать какие-то действия, или лучше просто забыть об этом случае и жить дальше, как ничего не было. Крылов высказался за второй вариант, аргументируя тем, что они уже дважды столкнулись с этим местом, оба раза выбрались живыми и здоровыми, и третий раз может закончиться иначе. Лучше принять то, что некоторые вещи невозможно объяснить, и держаться от них подальше.
Мясников молчал, явно колеблясь между желанием разобраться в происходящем и страхом перед возможными последствиями дальнейших исследований. Соколов спросил Мясникова напрямую, чувствует ли он до сих пор желание вернуться в то помещение. Мясников помолчал долго, затем признался честно, что желание есть. Но теперь оно перемешано со страхом, и он не уверен, что сможет контролировать себя, если это желание снова усилится. Соколов предложил держаться вместе и поддерживать друг друга, если у кого-то из них появятся такие мысли, сразу сообщать остальным и не действовать в одиночку. Крылов и Мясников согласились с этим предложением, понимая, что только взаимная поддержка поможет им справиться с последствиями того, что они пережили.
Разговор продолжился еще около часа, обсуждая практические вопросы, как вести себя при возможных дальнейших допросах со стороны милиции или КГБ, какую версию событий поддерживать, что говорить коллегам на работе. Договорились придерживаться простой истории. Мясников самовольно проник в закрытый подвал из любопытства, заблудился в темных помещениях, был найден милицией. Никаких упоминаний о странных явлениях, потери времени или других аномалиях. Все трое подтвердили, что будут следовать этой линии при любых обстоятельствах. Около 10 часов они возвращались с Крыловым и вышли на улицу. Разошлись в разные стороны.
Каждый направился к своему дому через ночной Ленинград. Мясников шел по Гороховой медленно, глядя на темные фасады домов и редких прохожих. Когда проходил мимо дома номер 41, намеренно не поднял взгляд на ворота, ускорил шаг и прошел мимо быстро, не оглядываясь назад. Пришел домой, разделся, лег в постель, долго не мог уснуть, прислушиваясь к звукам ночного города за окном. 23 мая все трое вышли на работу в институт после нескольких дней отсутствия. Коллеги встретили их с любопытством, задавали вопросы о том, что случилось с Мясниковым. Отвечали уклончиво, заблудился в подвалах. Нашли быстро, все закончилось. Директор Терентьев вызвал их в свой кабинет, поговорил коротко, выразил надежду, что подобные инциденты больше не повторятся. Все трое заверили его в этом и вернулись к своим рабочим обязанностям, стараясь войти в привычный ритм.
Работа шла тяжело первые дни, концентрация давалась с трудом, мысли постоянно уходили в сторону. Соколов несколько раз ловил себя на том, что смотрит в окно, не видя ничего перед собой, погружённый в воспоминания о том подземном помещении. Крылов допускал ошибки в расчётах, которые раньше делал автоматически, приходилось перепроверять каждую цифру несколько раз. Мясников чертил медленно и неуверенно, линии выходили неровными, приходилось переделывать по несколько раз. Но постепенно, день за днём, работа начала возвращаться в норму, рутина помогала отвлечься от навязчивых мыслей.
К концу мая жизнь в институте вошла в обычное русло, проекты двигались вперёд, сроки соблюдались. Соколов завершил работу над документацией для завода на Выборгской стороне, передал её на утверждение в вышестоящей инстанции. Крылов закончил расчеты для нового корпуса промышленного комбината, подготовил техническое заключение. Мясников вычертил планы инженерных систем для строящегося жилого комплекса, сдал работу в срок. Все шло своим чередом, и казалось, что инцидент с подвалом остался в прошлом. Однако сны не прекращались ни у одного из троих. Соколов каждую ночь видел одно и то же помещение, стены, дверь, темноту. Просыпался в холодном поту, но не рассказывал об этом жене, не желая её беспокоить. Крылов тоже молчал о своих снах, стараясь не показывать жене своего состояния, чтобы не вызывать лишних вопросов. Мясников жил один, и ему не нужно было скрывать свои переживания, но это делало их ещё более тяжёлыми, потому что не с кем было разделить груз.
1 июня в институт пришло письмо из городского управления милиции на имя директора Терентьева. В письме сообщалось, что дело о самовольном проникновении гражданина Мясникова в закрытое помещение прекращено в связи с малозначительностью правонарушения. Административное взыскание не применяется. Терентьев вызвал Мясникова, сообщил ему эту новость. Мясников принял ее без особых эмоций, поблагодарил директора и вернулся к работе. Вечером того же дня он встретился с Соколовым и Крыловым в небольшом кафе на Невском, рассказал о закрытии дела. Все трое вздохнули с облегчением, понимая, что формальная сторона инцидента завершена. Но внутреннее напряжение оставалось.
3 июня Крылов заметил, что, проходя мимо любого подвала или подземного перехода, испытывает необъяснимую тревогу и желание держаться подальше. Соколов признался, что у него то же самое, и теперь он избегает маршрутов, где нужно проходить мимо подвальных помещений. Мясников добавил, что специально изменил свой путь от дома до работы, чтобы не проходить мимо дома номер 41 на Гороховой. Обходит его стороной, делая крюк в несколько кварталов.
5 июня вечером Мясников возвращался домой с работы новым маршрутом через Садовую и Вознесенский проспект. Было около 8 часов. Улицы были еще полны людей, спешащих по своим делам. Он шел, погруженный в свои мысли, когда внезапно почувствовал странное ощущение, будто кто-то наблюдает за ним. Обернулся, осмотрел улицу позади себя. Никого подозрительного не заметил, обычные прохожие. Продолжил путь, но ощущение не проходило. Ускорил шаг, желая быстрее добраться до дома. Дошел до своей улицы, свернул на Гороховую, и тут заметил человека в темном пальто, стоящего у подъезда соседнего дома. Человек смотрел в его сторону, лица не было видно в вечерних сумерках.
Мясников замедлил шаг, напряженно вглядываясь в силуэт. Человек стоял неподвижно несколько секунд, затем развернулся и быстро пошёл прочь в противоположную сторону. Мясников остался стоять на месте, пытаясь понять, показалось ли ему или действительно за ним следили. Решил не придавать этому значения, поднялся в свою квартиру, закрыл дверь на замок. 6 июня утром Соколов получил телефонный звонок на работе от незнакомого человека, который представился сотрудником архивного отдела Ленинградского горисполкома. Голос был официальным и сухим. Человек сообщил, что в архиве обнаружены документы, касающиеся дома номер 41 на Гороховой улице. И поскольку Соколов числится свидетелем по делу, связанному с этим адресом, его просят ознакомиться с материалами. Соколов удивился такому неожиданному обращению, спросил, что именно за документы. Человек ответил уклончиво, что подробности можно обсудить только при личной встрече, и предложил приехать в архив на Исаакиевской площади завтра в 2 часа дня.
Соколов попытался уточнить, обязательно ли его присутствие или можно отказаться. Человек ответил, что присутствие желательно, но не обязательно. Однако информация может представлять интерес для понимания произошедших событий. Соколов согласился приехать, записал адрес и время, положил трубку. Сидел несколько минут в задумчивости, затем решил позвонить Крылову и Мясникову, сообщить им об этом звонке. Крылов отреагировал настороженно, предположил, что это может быть очередная проверка со стороны властей. Мясников высказал мнение, что если звонили из архива официально, то бояться нечего, просто нужно быть осторожным в словах.
7 июня в 2 часа дня Соколов приехал к зданию архива на Исаакиевской площади, массивному каменному строению конца XIX века с высокими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Вошёл внутрь, в просторный вестибюль с мраморными колоннами и старинными люстрами под потолком. Подошёл к дежурному у входа, назвал своё имя и цель визита. Дежурный проверил список, кивнул, позвонил куда-то по внутреннему телефону, затем указал Соколову пройти на второй этаж в кабинет номер 12.
Соколов поднялся по широкой лестнице с коваными перилами, нашёл нужную дверь, постучал. Из кабинета донёсся приглашающий голос. Соколов вошёл внутрь и увидел небольшое помещение, заставленное стеллажами с папками и документами, а за письменным столом у окна сидел пожилой человек в очках с толстыми линзами. Человек встал, представился Павлом Семёновичем Ковалёвым, старшим архивистом, пригласил Соколова сесть на стул напротив. Соколов сел, внимательно разглядывая Ковалёва, который выглядел типичным служащим преклонного возраста, уставшим от многолетней работы с бумагами. Ковалев открыл папку на столе, достал несколько пожелтевших листов, покрытых выцветшими чернилами.
Ковалев начал рассказывать спокойным, методичным тоном, что при проведении плановой инвентаризации архивных фондов была обнаружена подшивка документов, датированная 1893 годом, в которой содержались планы и описания строительства дома номер 41 на Гороховой улице. Дом был построен купцом Григорием Петровичем Лебедевым для сдачи квартир в наём, имел пять этажей и обширные подвальные помещения для хранения товаров. В документах упоминалось, что при рытье котлована под фундамент рабочие наткнулись на старые подземные сооружения, предположительно относящиеся к XVIII веку. Соколов слушал внимательно, чувствуя, как учащается сердцебиение при упоминании подземных сооружений. Ковалёв продолжил, объясняя, что купец Лебедев приказал не разрушать найденные помещения, а включить их в общую структуру подвала, поскольку они могли быть полезны для хранения. В одном из документов содержалась схема подвальных помещений с обозначением старых конструкций отдельным цветом. Ковалев развернул пожелтевший чертеж перед Соколовым, указав пальцем на небольшой квадрат в углу схемы с пометкой на старославянском языке, которую Соколов с трудом разобрал: Палата особая.
Ковалёв пояснил, что подобные названия в XVIII веке использовались для обозначения помещений специального назначения, часто связанных с религиозными или мистическими практиками. В Санкт-Петербурге того времени было распространено увлечение масонством и тайными обществами, которые строили подземные залы для своих собраний. Возможно, найденное помещение относилось именно к такому типу сооружений. Соколов спросил, есть ли какие-то дополнительные документы о назначении этой палаты или о тех, кто ее построил. Ковалев покачал головой, сказав, что других документов не сохранилось, либо они были утрачены со временем.
Соколов поблагодарил Ковалева за информацию, спросил, может ли он получить копии этих документов. Ковалев ответил, что формально архивные документы не выдаются частным лицам без специального разрешения, но он может сделать исключение, учитывая обстоятельства дела. Достал из ящика стола несколько чистых листов бумаги, положил на них пожелтевшие документы и перерисовал схему подвала от руки, добавив основные пометки. Передал копию Соколову, попросив обращаться бережно с информацией. Соколов взял листы, аккуратно сложил их и убрал во внутренний карман пиджака. Перед уходом Соколов решился задать вопрос, который мучил его с начала разговора, почему именно его вызвали для ознакомления с этими документами.
Ковалев помолчал, снял очки, протер линзы платком, надел обратно и ответил осторожно, что получил негласное указание от вышестоящих инстанций предоставить эту информацию лицам, причастным к недавним событиям в том доме. Кто именно дал такое указание, ему не сообщили, и он не интересовался, выполняя свои должностные обязанности. Соколов кивнул с пониманием, попрощался и вышел из кабинета, спустился на первый этаж и покинул здание архива. На улице остановился, достал из кармана листы с копией схемы, еще раз внимательно рассмотрел их при дневном свете. Схема показывала подвал дома, с обычными кладовыми и помещениями для хранения, а в углу был отмечен проход к той самой палате особой, к которому вела узкая лестница. Соколов сложил листы обратно, направился к ближайшему телефону-автомату и позвонил Крылову на работе, договорился о встрече вечером. Затем позвонил Мясникову, сообщил то же самое.
Договорились встретиться в 8 часов вечера в сквере у Михайловского сада, где можно было поговорить спокойно без посторонних. Вечером все трое собрались на скамейке в дальнем углу сквера, где было немного людей и никто не обращал на них внимания. Соколов достал копию схемы, показал Крылову и Мясникову, рассказал о разговоре с архивистом Ковалёвым. Крылов изучил схему молча, затем высказал мысль, что если помещение действительно построено в XVIII веке для каких-то тайных целей, то, возможно, там использовались архитектурные или акустические приёмы, создающие необычные эффекты. Мясников добавил, что в масонских ложах часто применяли специальные конструкции для создания атмосферы таинственности и воздействия на психику присутствующих. Соколов предположил, что странные явления, которые они наблюдали в том помещении, могут быть результатом именно таких архитектурных особенностей, усиленных временем и изменениями в структуре здания. Потеря ощущения времени, странные звуки, свечение стен могли быть объяснимы физическими причинами, такими как акустический резонанс, особенности вентиляции или отражения света от определенных минералов в кирпичной кладке. Крылов согласился, что такое объяснение звучит более правдоподобно, чем мистические версии, но не снимает ощущение тревоги, связанного с тем местом.
Мясников спросил, нужно ли им попытаться провести какое-то исследование этого помещения, может быть, обратиться к учёным или специалистам по старинной архитектуре. Соколов и Крылов одновременно покачали головами отрицательно, объяснив, что любое официальное обращение привлечёт внимание властей, которые уже дважды дали понять, что тему следует закрыть. Лучше оставить всё как есть, принять полученную информацию к сведению и больше не возвращаться к этому вопросу. Мясников согласился неохотно, понимая логику их рассуждений, хотя любопытство продолжало мучить его. Разошлись около 10 часов вечера, договорившись больше не встречаться специально для обсуждения этой темы, а общаться только на работе по служебным вопросам.
Соколов пошёл домой через набережную Мойки, глядя на отражение фонарей в тёмной воде канала. Мысли были тяжёлые и запутанные, но одновременно появилось некоторое облегчение от того, что хоть какое-то объяснение найдено, пусть и неполное. Пришел домой поздно, жена уже спала, он разделся тихо и лег рядом с ней, закрыв глаза и пытаясь не думать о том помещении под Гороховой улицей.
Следующие недели прошли спокойно, без новых происшествий или тревожных событий. Работа в институте продолжалась в обычном ритме, проекты завершались и сдавались в срок. Соколов, Крылов и Мясников виделись на работе ежедневно, но старались не обсуждать прошлое, говорили только о текущих делах. Сны постепенно становились менее навязчивыми, хотя полностью не исчезли. Соколов видел то помещение примерно раз в неделю, но просыпался уже без паники, привыкнув к этим ночным видениям. Крылов тоже отмечал, что сны стали реже и менее яркими. Мясников молчал о своих снах, но выглядел спокойнее, чем месяц назад. К концу июня жизнь окончательно вошла в привычное русло, и инцидент с подвалом стал казаться далёким воспоминанием, почти нереальным.
Соколов иногда доставал из ящика стола дома копию схемы подвала, рассматривал её несколько минут, затем убирал обратно, не находя в ней ответов на вопросы, которые продолжали его беспокоить. Крылов избегал Гороховой улицы при передвижениях по городу, выбирая другие маршруты, хотя понимал, что это иррационально. Мясников так и продолжал ходить на работу в обход, делая крюк через Вознесенский проспект, не желая видеть дом номер 41. 1 июля в институт пришло письмо из городского управления архитектуры с уведомлением, что дом номер 41 на Гороховой улице внесен в список объектов, требующих проведения капитального ремонта фундамента и подвальных помещений.
Работы планируется начать в следующем году. Директор Терентьев зачитал это уведомление на планерке, поскольку институт мог получить подряд на проектирование ремонтных работ. Соколов, присутствовавший на планерке, почувствовал холодок внутри при упоминании этого адреса, но внешне не показал никаких эмоций. После планёрки Соколов встретился с Крыловым в коридоре, передал ему информацию о предстоящем ремонте. Крылов нахмурился, сказал, что если институт получит этот подряд, то им придётся участвовать в проектировании, что означает повторное обследование подвала.
Соколов ответил, что в таком случае он попросит Терентьева передать этот проект другим сотрудникам, сославшись на занятость текущими работами. Крылов согласился поступить так же. Вечером того же дня они сообщили об этом Мясникову, который поддержал их решение. 10 июля Соколов получил последнее письмо, связанное с этим делом. Конверт без обратного адреса, внутри один лист бумаги, с машинописным текстом, без подписи и печати. Текст был кратким. Помещение будет замуровано при проведении ремонтных работ, доступ к нему закрыт навсегда. Дело считается исчерпанным. Соколов прочитал письмо дважды, затем сжёг его в пепельнице на столе, растёр пепел и выбросил в мусорное ведро. Больше никаких писем, звонков или визитов не было. Прошло лето 1961 года. Наступила осень, потом зима. Соколов, Крылов и Мясников продолжали работать в институте, выполняли свои обязанности, жили обычной жизнью.
Сны о том помещении постепенно исчезли совсем, заменившись обычными снами о повседневных делах и заботах. Тревога, связанная с тем местом, притупилась и ушла на задний план сознания. Иногда, проходя мимо любого старого дома с подвалом, кто-то из них мог почувствовать легкий укол беспокойства, но это быстро проходило.
Через несколько лет дом номер 41 на Гороховой действительно подвергся капитальному ремонту. Подвальные помещения были перестроены, старые своды укреплены бетоном, часть помещений замурована навсегда. Никто из трёх инженеров не участвовал в этих работах и не интересовался их ходом. Дом получил новый фасад, новые окна, стал выглядеть современнее и опрятнее. Жильцы продолжали жить там, не зная о том, что скрыто под слоями бетона в глубине подвала. Соколов, Крылов и Мясников прожили долгие годы, вышли на пенсию, продолжали встречаться иногда, но никогда больше не говорили о том случае в 1961 году. Это осталось их общей тайной, которую они унесли с собой до конца дней. Когда кто-то из знакомых спрашивал о странных историях из жизни, они отвечали уклончиво, что ничего необычного не помнят. Только иногда, глубокой ночью, каждый из них мог проснуться от смутного ощущения, будто где-то далеко под землёй в темноте закрытого помещения всё ещё остановились часы, показывающие без двадцати девять, и время там течёт не так, как в остальном мире.