— Уберите шашлык. Я серьёзно. Уберите тарелку от меня подальше. Да, лучше на другой край стола.
Не смотрите на меня так. Я не веган и не «зелёный». Я просто не ем мясо. Особенно такое — с дымком, сочное, когда жир капает... Меня от этого запаха выворачивает.
Почему? А вот подкиньте-ка дров в камин, история будет долгая. И грязная.
Вижу, многие из вас на мои руки косятся. Да, шрамы. Ожоги третьей степени. Официальная версия для пенсионного фонда — взрыв газового баллона в зимовье при тушении лесного пожара. Героический поступок, грамота, медалька в ящике валяется.
Только вот горел там не газ. И тушил я не лес. Я выжигал заразу.
Было это пять лет назад. Мне тогда напарника дали, стажёра. Пашка Скворцов. Хороший парень, толковый. Из тех, кто в лес идёт не от безысходности, а по любви. Глаза горят, всё по инструкции делает, устав знает наизусть.
Отправились мы в квадрат тринадцать-шесть. Место глухое, болотистое, там раньше лесозаготовки велись, но потом бросили всё после того, как пару единиц техники в трясине потреряли. А тут сигнал прошёл: дым при облёте с дрона видели. Значит, или шалит кто-то, или заплутал. В любом случае, нечего там людям делать.
Проехали мы на «буханке» сколько смогли, потом пешком километров пять по гати.
Выходим к старому бараку лесорубов. Строение крепкое, из лиственницы, почернело от времени, но стоит.
Тишина. Мёртвая. Даже гнуса нет, хотя болото кругом.
Заходим внутрь. А там тепло. Печь натоплена так, что аж душно. И запах... Сладковатый такой, тяжёлый. Пахнет прелой листвой, грибами и варёным мясом.
На столе котелок огромный стоит, пар идёт. В котелке — рагу. Картошка, морковка и куски мяса, крупные такие, волокнистые.
А людей нет.
Вещи лежат — рюкзаки, спальники, даже ружья в углу стоят. А хозяев их нет.
Пашка, молодой организм, носом повёл:
— О, Михалыч, гляди! Ужин готов. Видать, спугнули мы их, убежали, а жратву бросили. Давай перекусим? С утра маковой росинки во рту не было.
Я его за руку хвать:
— Не трожь.
Он удивился:
— Да ты чего? Вкусно же пахнет! Тушенка, наверное, лосятина...
— Ты, — говорю, — дурень, протокол забыл? Неизвестные продукты питания. И потом... ты запах этот чувствуешь?
— Какой?
— Какой-какой... Странный!
Пашка только отмахнулся. Мол, кажется тебе, не занудничай. И пока я обходил помещение, осматривал всё, он, дурак голодный, начал есть прямо из котла.
— М-м-м! — говорит. — Михалыч, ты многое теряешь. Мясо — во! Тает во рту. Сладковатое какое-то, правда...
Я тогда ещё не знал, что будет. Я думал, ну съел и съел, пронесёт максимум. Моя ошибка. Самая страшная ошибка в жизни.
Дело к вечеру уже было, и мы решили в бараке заночевать, а уже утром следы людей пропавших искать. Дверь подпёрли, окна завесили.
Часам к десяти Пашку начало ломать.
Температура подскочила точно градусов до сорока. Его выгибало дугой, суставы хрустели так громко — крак-крак-крак — будто ветки ломаются.
Я воды ему даю, а его рвёт. И не едой, а какой-то серой паутиной со слизью.
— Паша, — зову.
Он голову поворачивает. Лица уже почти нет. Кожа натянулась и лопнула, а под ней — белёсая, пульсирующая масса, похожая на грибницу.
— Мама зовёт ужинать... — проскрипел он. Голос не его. Словно два сухих пня друг о друга трутся.
Пашка... то, что было Пашкой... сел на нарах.
— Я всё ещё голоден, Михалыч.
И прыгнул. С места, без разбега, метра на три. Прямо к столу.
Схватил котелок двумя руками и опрокинул его на пол, чтобы удобнее жрать было. Варево расплескалось по полу.
И вот тут меня вывернуло по-настоящему.
В луже жирной жижи, среди картошки и моркови, лежала не тушёнка.
Там лежала человеческая кисть. Вареная. С какой-то татуировкой на ребре ладони.
И тут меня будто стукнуло. Понял я тогда, что люди те, чьи вещи тут лежат, никуда не уходили. Они, как Пашка, вот в это превратились. Уж не знаю, кого они приготовили — думаю, такого вот, как я, на кого морок не подействовал...
Жутко мне стало, мужики, ещё больше. Ведь получалось, что такие вот монстры где-то рядом теперь бродили. Нужно было делать оттуда ноги. Но надежда какая-то оставалась, не мог я без напарника уйти.
— Паша! — заорал я.
Он... нет, существо, которое недавно было Пашкой, подняло голову...
Изо рта у него капала эта серая слизь вперемешку с бульоном. Оно смотрело на меня Пашкиными глазами, и в глубине этих глаз я видел дикий, животный ужас. Он всё понимал. Он был там, внутри, заперт в этом теле, которое хотело жрать.
— Беги... — булькнуло оно. — Или убей.
И бросилось на меня. Я мужик не хилый, может, с одним и справился бы, но тут дверь с грохотом вылетела, и в барак ввалилось ещё двое таких же, "грибников".
Дальше сработали рефлексы. Выхватил я фальшфейер. Знаю, в помещении нельзя, но какой к чёрту устав, когда на тебя такая жуть напирает?
Рванул кольцо. Красный огонь ударил струёй, осветил весь тот кошмар.
Бывший Пашка на меня напирает, пастью клацает, ну я факел ему прямо в эту раззявленную пасть и сунул.
Он вспыхнул мгновенно, как тополиный пух, а потом огонь и на двух других перекинулся. Внутри них были не кровь и не мясо, а какие-то споры, сухая труха, и воняло спиртом.
Они не кричали, они трещали. Затем занялся и сам барак, пропитанный этой жирной, сладкой дрянью насквозь.
На мне загорелась штормовка. Боль адская, кожа плавится, дышать нечем. Я из последних сил к дверному проёму рванулся, вывалился в грязь, в холодную жижу.
Барак уже ревел пламенем. А внутри, в этом гуле, я слышал не крики, а гулкое, довольное гудение, идущее из-под земли.
Как я полз до машины — не помню. Помню только боль и темноту.
Врачи потом сказали — чудо, что выжил. С ожогами третьей степени в болотной грязи — это стопроцентный сепсис. Меня месяц в реанимации с того света вытаскивали, кожу пересаживали с бёдер на руки.
Конечно, комиссию организовали, как же без этого. Я, как в себя пришёл и разговаривать смог, следователю всё рассказал, хоть и казалось произошедшее бредом. Он ко мне несколько раз приходил, внимательно так слушал, вопросы уточняющие задавал. А однажды вместо него другой пришёл, деловой такой, в костюме и с дипломатом. Сунул мне подписать бумагу о неразглашении и велел бредом своим больше никого не беспокоить. Ага, бред... Квадрат-то тот с тех пор закрыт так, что муха не пролетит. Секретный объект...
Ну, по официальной версии мы с напарником банду браконьеров накрыли, и они нас подожгли в бараке. Пашку списали как героя, погибшего при исполнении. Только вот с тех пор, когда я вижу жареное мясо, я вижу Пашкино лицо. И слышу хруст его костей.
Так что уберите шашлык, мужики.
И молитесь, чтобы вы никогда не узнали, какой на вкус настоящий голод Леса.