Этот материал основан на реальных событиях, задокументированных психиатром Николаем Краинским в конце XIX века, а также на полевых записях этнографов и современных свидетельствах жителей Смоленской области. Имена главных героев изменены по просьбе их потомков, однако описанные феномены одержимости до сих пор фиксируются в регионе местным духовенством.
Пролог: Забытая богом глушь
Деревня Выселки стоит на семи ветрах. Чтобы попасть сюда зимой, нужно ехать на перекладных: сначала на попутке до райцентра, потом двадцать километров на буханке по разбитой лесной дороге, а после того, как закончится последний грейдер, — идти пешком. Летом здесь рай: земляника на вырубках, грибы в июле, Волга в десяти километрах. Зимой — глушь. Такая, что кажется, будто за околицей кончается не только сотовая связь, но и само время.
Именно сюда, в эту глушь, три года назад приехала из Смоленска практикантка-ветеринар Настя. Девушка двадцати двух лет, с дипломом сельхозакадемии и романтическими представлениями о жизни на земле.
— Думала, буду коров лечить, травы собирать, — рассказывает ее мать, Любовь Петровна, теребя в руках клетчатый платок. Мы сидим в избе, где пахнет кислым тестом и сушеными яблоками. — Настя всегда к бабке тянулась, к Фросе. Та у нас в семье знахаркой была, в девяносто восьмом умерла. Домик вот этот ей и оставила. А Настя — единственная, кто сюда поехал. Городские-то все нос воротят.
Первое время все было хорошо. Настя устроилась на полставки в участковую больницу, принимала скот у местных, по вечерам читала книги при керосиновой лампе (свет в Выселках дают по графику, а интернет ловит только на бугре). Деревенские приняли девушку настороженно, но без вражды. Своя, фросина внучка. Значит, не чужая .
Первые странности начались через полгода.
Глава 1. Икота
Февраль в тот год выдался снежным. Дороги развезло так, что в Выселки не могла проехать даже «скорая». Настя к тому времени уже освоилась: топила печь углем, носила воду из колодца, доила козу, которую завела по совету соседки, бабы Нюры.
— Я первая и заметила, что неладно, — говорит баба Нюра, перебирая на коленях фасоль. Глаза у старухи прозрачные, выцветшие, но смотрят цепко. — Пришла она ко мне как-то за солью. Стоит на пороге, а сама будто не своя. Глаза в кучу, руки трясутся. Я говорю: «Насть, ты чего? Заболела?» А она молчит и смотрит куда-то мимо. А потом как зайдется! Падает на пол, головой об лавку — бух, бух. И кричит. Да не своим голосом, а так, будто петух молодой заорал. Я, старая, перепугалась, кинулась воду святую искать. А она полежала, встала, отряхнулась и ушла. Словно и не было ничего .
На следующий день Настя пошла в церковь. Храм в Выселках старый, каменный, еще дореволюционной постройки. Службы там проходят раз в месяц, когда приезжает батюшка из соседнего села. Настя, по рассказам очевидцев, вошла, перекрестилась, подошла к иконам. А когда батюшка начал читать Евангелие, с ней случился припадок.
— Она как закричит! — всплескивает руками староста храма, тетя Зина. — «Ой, не могу, ой, жжет меня, жжет! Уберите этот крест, он горячий!» Мы к ней, а она по полу катается, ногами сучит, а сама мужиком матерным ругается. Тьфу ты, грех-то какой! Батюшка наш, отец Михаил, сразу понял: икота это. То есть беснование .
Отец Михаил, священник с сорокалетним стажем, подтверждает: за последние годы случаев одержимости в его приходе стало больше.
— В девяностые было затишье, — говорит он, поправляя крест. — А сейчас опять пошло. Ритм жизни бешеный, люди веру теряют, открываются темным силам. Особенно женщины. Женщина — сосуд. Она либо с Богом, либо наоборот .
Глава 2. Подселенец
Настя после того случая в церкви несколько дней не выходила из дома. Соседи носили ей еду, стучали — она не открывала. Потом появилась. Спокойная, тихая, только взгляд чужой. Говорила, что все помнит, но как будто не может собой управлять.
— Я читал описания кликуш XIX века, — говорит местный фельдшер, Иван Кузьмич, единственный на всю округу человек с медицинским образованием. — Николай Краинский, знаменитый психиатр, подробно это разбирал. Он писал, что у настоящих бесноватых никогда не бывает прикусывания языка или непроизвольного мочеиспускания, как при эпилепсии. Их движения координированные, хоть и хаотичные. Они падают не куда попало, а выбирают место. И слышат всё, что вокруг говорят .
У Насти, по словам фельдшера, была именно такая картина. Она не причиняла себе вреда, но окружающим доставалось.
— Придешь к ней, а она сидит на лавке, качается, — вспоминает соседка, молодая мать троих детей Лена. — И вдруг как зыркнет! Глаза черные-пречерные, злые. И голосом чужим: «Уйди, не то задушу». Я мужику своему говорю: «Петрович, это не Настя. Это кто-то другой в ней сидит» .
По народным поверьям, бес входит в человека через рот или через воду. Особенно опасно пить из непроверенных источников или, упаси боже, потерять нательный крест. Настя, как выяснилось, крест носила, но он часто рвался. Сама она потом рассказывала, что чувствовала внутри холодный ком, который ворочался, поднимался к горлу и душил по ночам .
Глава 3. Охота на ведьму
В русской деревне одержимость никогда не считалась просто болезнью. Бес сам по себе не придет — его «подсадят». Надо искать колдуна или ведьму, которая наслала порчу .
В случае с Настей «стрелочник» нашелся быстро. Пенсионерка Зоя Степановна, жившая через три дома, славилась недобрым глазом. У нее корова не доилась, она на всех обижалась, с соседями не здоровалась. А главное — за два месяца до Настиных припадков они поссорились из-за козы, которая забрела в Зоин огород.
— Бабка Зоя тогда страшные вещи говорила, — шепчет Лена. — «Будешь, — говорит, — ты, Настя, маяться. Не будет тебе покоя ни днем, ни ночью». Ну вот и сбылось.
Настя во время одного из припадков, корчась на полу собственной избы, вдруг выкрикнула имя: «Зойка! Зойка меня испортила! Грызет, грызет изнутри, проклятая!» .
С этого момента жизнь Зои Степановны в деревне превратилась в ад. Соседи перестали с ней разговаривать, дети швыряли камни в окна, а мужики по пьяни грозились поджечь дом. В итоге старухе пришлось уехать к дочери в город.
А Настя? Настя не поправилась. Наоборот, стало хуже.
Глава 4. Битва за душу
Весной в Выселки приехал отец Михаил с чудотворной иконой. Решили сделать отчитку — чин изгнания злых духов.
— Это страшное зрелище, — признается батюшка. — Мы подготовились: причастие, соборование, крестный ход вокруг избы. Заходим. Настя сидит в углу, руки скрестила на груди, молчит. Я начинаю читать запретительную молитву. И тут она как взвоет! Голос — мужской, басовитый. «Не твое дело, поп! Не ты сажал — не тебе и выгонять!» — орет. Слюна летит, пеной рот пошел. Аж стены задрожали .
Двое дюжих помощников еле удерживали девушку, пока отец Михаил кропил ее святой водой и прикладывал крест к губам. Когда обряд закончился, Настя обмякла, упала без чувств. Очнулась — тихая, ласковая, ничего не помнит. Но ненадолго.
— На месяц ее отпустило, — вздыхает баба Нюра. — А потом опять. Видно, сильный бес попался. Надо бы в монастырь ее везти, к старцам. Да денег нет, да и сама она не хочет.
Глава 5. Обычная жизнь необычной девушки
Сейчас Настя живет в Выселках. Иногда приезжает в город, закупает продукты, молчит. Деревенские к ней привыкли. Знают: если в избе тихо — можно зайти. Если слышен вой и мат — лучше обойти стороной.
— Она хорошая девка, работящая, — говорит Лена. — На руках золото. И козу подоит, и забор подправит. А как накатит — беда. Мы уж приноровились: когда она кричит, не лезем. Потом отлежится, выйдет, извиняется. Говорит: «Я ничего не помню, будто спала, а тело чужое было» .
Психиатры, если бы их сюда занесло, поставили бы Насте диссоциативное расстройство или истерию. Но в деревне не верят в таблетки. Здесь верят в порчу, в родовые проклятия и в то, что земля русская, пропитанная кровью и молитвами, до сих пор хранит в себе темную силу, которая ищет себе слабый сосуд .
— Бабка Фрося, царствие ей небесное, была сильная. Могла заговаривать, могла лечить, — крестится Любовь Петровна. — А Настя, видать, силу переняла, а удержать не смогла. Пустовата оказалась. Вот бес и влез. Кто его знает, может, и не бес вовсе, а тоска наша деревенская, что века́ми копилась.
За окном воет ветер. Печка гудит, выбрасывая искры в заслонку. Настя сидит у окна, смотрит на лес. Глаза у нее светлые, глубокие. Обычные глаза обычной деревенской девушки. И только иногда, в сумерках, когда тени от печки пляшут на стенах, кажется, что в этих глазах мелькает что-то чужое. Что-то, что пришло из того самого колодца, где когда-то, по легенде, утопился беглый каторжник. Из того омута, в котором, как говорят старики, нет дна .
Вместо эпилога
В конце XIX века психиатр Краинский, исследуя эпидемию кликушества в смоленской деревне Ащепково, пришел к выводу: женщина становится одержимой, потому что это единственный доступный ей способ заявить о себе, вырваться из тисков патриархального быта, получить передышку. Крик кликуши — это крик о помощи, который никто не слышит по-другому .
Удалось ли Насте вырваться? Освободилась ли она от того, что сидит внутри? Или научилась просто жить с этим, как живут с больным зубом или старой раной, которая ноет к непогоде?
В Выселках на этот вопрос не отвечают. Здесь умеют молчать. И ждать. Ждать, когда весной сойдет снег, когда родит земля, когда батюшка приедет с очередной отчиткой. Или когда бес, наигравшись, устанет и уйдет искать другую, еще более пустую и тихую душу.
А пока в избе на краю деревни горит свет. Керосиновая лампа, купленная еще бабкой Фросей. И в ее дрожащем свете мечутся тени.
Или не тени.