Николай Голубев — основатель и директор музея-театра «Булгаковский Дом» в Москве — многомодульного пространства для творчества, в котором сосуществуют уникальная музейная коллекция, электронная экспозиция о жизни и творчестве Михаила Булгакова, проводятся выставки, экскурсии, показы спектаклей. За этими справочными формулировками — история преодолений и поисков, достойная кинематографа. История о том, как антикризисный управляющий с опытом в юриспруденции и бизнесе совершил революцию в музейно-театральном пространстве. Театрализованные экскурсии, сценарный способ размещения экспозиции, тайные комнаты — лишь немногие новаторские решения, превращающие музей-театр в уникальный культурно-просветительский центр. «Булгаковский Дом», созданный Николаем Голубевым в тандеме с Натальей Скляровой, —пример победы над обстоятельствами и инерцией. История не только профессиональных, но и личных поисков человека, чей девиз: «Искусство, прежде всего, должно быть не для творцов, а для зрителей».
Ключевой тезис Николая Голубева, который он реализовал на практике, — необходимо управлять вниманием человека. Владеешь вниманием — владеешь остальным: его временем и готовностью открыть душу новому, подключиться к эмоциональной и душевной работе, необходимой для восприятия искусства. И в конечном итоге — вступить в игру.
В интервью Николай Голубев рассказал о перипетиях создания «Булгаковского Дома», поделился управленческими хитростями и своей гипотезой: игру можно поставить в один ряд с базовыми реакциями человека «бей, беги, замри».
От мебели — к проектному управлению: закалка 90-х
— Твой профессиональный путь — сплав юриспруденции, антикризисного управления и театрально-музейного дела. С чего всё начиналось?
Николай Голубев: С долгих поисков еще в советское время. В 1988 году мы с товарищем открыли один из первых кооперативов — делали пуфики. В стране был дефицит модной мебели, а мы нашли выход: использовали пластмассовые пивные ящики как каркас и обшивали их обрезками с диванного комбината. Изделие себестоимостью 5 рублей продавали за 50. Потом в моей жизни были и колбасный завод, и руководство огромным автосервисом на 40 подъемников. Были и конфликты, в том числе с «АвтоВАЗом».
В какой-то момент я осознал: мы живем в череду кризисов, и главная проблема — отсутствие культуры управления. Я стал изучать все, что мог найти: от систем Станиславского и Михаила Чехова до суфийских практик и бизнес-литературы вроде Дейла Карнеги. В итоге я основал юридическую компанию. Тогда, в 1993-м, время было опасное. Но пока все бегали друг за другом с пистолетами, я бегал с исполнительными листами. Это, знаете ли, гораздо удобнее.
— Что двигало тобой в то максимально авантюрное время? Склонность к риску или что-то иное?
Николай Голубев: Отсутствие стартового капитала. А еще навыки, полученные в предыдущей жизни. Я понял простую вещь: весь капитализм— это про управление. Да и социализм тоже. Советский Союз рухнул, когда об этом забыли. Я осознал, что самое ценное, что есть у человека, — это внимание. Если ты умеешь управлять вниманием — своим, других людей — ты управленец. Не умеешь— не сможешь управлять ни людьми, ни процессами.
Одна из ключевых проблем, с которой я столкнулся в 90-е, заключалась в том, что юристы, адвокаты консультировали, но не несли ответственность за результат. Я стал с этим бороться. До меня дошло, что проще приходить на предприятие, у которого проблемы, со своей командой и бухгалтером и говорить: «Делай, как я говорю. Я отвечаю за свои слова. У тебя кризис, налоговая, конкуренты? Давай я побуду директором и в случае успеха получу не гонорар, а процент».
Благодаря этому подходу я, например, целый год был директором компании «Вессолинк — Единая Пейджинговая Связь», где познакомился с передовыми на тот момент управленческими практиками. Уже в 99-м году я знал, что такое ERP-система (Enterprise Resource Planning), работал с BAAN и SAP. Через это пришел к проектному управлению, освоил ProjectManagement, риск-менеджмент, сдал сертификаты. Я был в самой гуще процессов. В продвинутой предпринимательской среде я понял, что в России есть хорошие технологии в бизнесе, но все они на самом верху. Остальным достается лишь малая часть. Когда я столкнулся с театральным миром, обнаружил, что туда и вовсе доходят крохи.
Рождение «Булгаковского Дома»
— Как ты от антикризисного менеджмента пришел к Булгакову и театру?
Николай Голубев: К 2000 году я почувствовал сильный перекос: левое, аналитическое полушарие было «перекачано». Люди приходили ко мне с проблемами, которые нужно было решать. И получилось, как в ЗАГСе, где в одном окне регистрируют браки, а в другом— смерти, поэтому люди вроде в одном учреждении работают, а выражение лиц у них разное. Вот я был из тех, кто с суровым взглядом. Профессиональное повреждение.
Я стал думать: как трудоголику развить правое, творческое полушарие? Стать трудоголиком в сфере культуры! Нужно было создать проект, за который будешь биться днем и ночью и при этом развивать творческие способности.
Сначала была идея проекта «Кладбище литературных героев» в Лефортовском парке. Он включал бы в себя книжный магазин, кафе, тематические беседки — одна для поэзии, другая для русской литературы, третья – для иностранной. Планировалось объявить конкурс на разработку памятников умерших персонажей– таких, с которыми бы посетителю хотелось вступить во взаимодействие. Но началось строительство Лефортовского туннеля, и к проекту охладели.
Тогда же, в начале 2000-х, я случайно оказался в доме, где жил Михаил Булгаков, на Большой Садовой, 10. У меня там была встреча с клиентом. Он рассказал мне, что здание снято с баланса, его готовят к реконструкции, но уже пять лет не ремонтируют. Оно было в ужасном состоянии: в подъезде — грязь и свастики, на втором этаже — офисы и озверевшие коммунальщики, на четвертом этаже лежал наркоман, на пятом — сатанисты резали кошку, верхний этаж выгорел. Кошку я спас. А потом задумался. И вспомнил, что я здесь уже был. Давно, еще подростком, в 83-м. Тогда роман «Мастер и Маргарита» был еще в самиздате. А про дом этот ходили слухи, что там есть тайный подъезд с какими-то рисунками. Помню, я его долго искал. Объехал Садовое кольцо на троллейбусе раз тридцать, на всех остановках выходил. Нашел. Там тогда было место паломничества хиппи, обменивались книгами…
Вспоминая все это, я вдруг осознал: в России до сих пор нет музея Булгакова. Я решил пойти наверх, в квартиру, где жил писатель. Поскребся в заветную дверь — там оказался фонд, который собирал гуманитарную помощь для туберкулезного санатория в Тыве. Руководила им литературовед, булгаковед Мариэтта Чудакова. Музейные дела, как она сказала, ее не интересовали. Тогда я спросил, не против ли Мариэтта Омаровна, если я сделаю музей. Она ответила: «Попробуйте». И следом: «А какое отношение вы имеете к русской культуре?» Ну я ей и ответил: «Самое непосредственное: я ее пользователь и часть». Мой ответ ей, привыкшей, что перед ней ходят на цыпочках, явно не понравился. После этого наши отношения не заладились.
Но я всё равно решил создать музей. Начал знакомиться с литературоведами, оставшимися в живых родственниками Булгакова, его друзьями. Это были 2002–2003 годы. В Москве массово расселяли коммуналки и вещи просто выбрасывали на помойку. Помню, как я буквально в последний момент выловил чемодан с письмами и вещами жены Булгакова. Понял — надо действовать срочно, эпоха уходит на глазах.
Власти на все запросы отвечали, что музей Булгакова Москве не нужен. Тогда во мне проснулся антикризисный управляющий. Я арендовал помещения, нашел инвесторов, оформил ТСЖ, стал его председателем. Потом мы создали управляющую компанию, взяли дом на баланс и приступили к ремонту. Чиновники в благодарность отдали мне часть помещения. Они не верили, что я сделаю музей, думали, сделаю казино, как многие тогда.
В 2004 году я открыл некоммерческое партнерство. И затем совершил стратегическую ошибку: пригласил всех крупных булгаковедов, чтобы «подарить» им музей. Я тогда не знал, что они все смертельно ненавидят друг друга! Это была старая, коммунистическая, клановая вражда: одни писали доносы, другие из-за этих доносов сидели... После того, как я разослал всем приглашения, указав, кто еще будет участвовать в открытии, посыпались отказы: «Приду, только если не будет этого и этого». И так —от всех. Тогда я слукавил: каждому пообещал, что скорректирую список приглашенных, а на самом деле позвал всех. Я искренне верил, что они помирятся. Я же не знал, какое там осиное гнездо. В итоге сам стал для них врагом на долгие годы. Потом они меня «простили», а тогда, в 2004-м, я остался один с некоммерческим партнерством. И решил взять эту ношу на себя.
Философия музея-театра: для кого и зачем
— Как ты подошел к созданию музея?
Николай Голубев: Я ушел в отпуск, два месяца ездил по литературным музеям и понял их главную проблему. Большинство из них — это музеи-квартиры, показывающие: вот кровать Маяковского, а вот подушка Чехова. Но что это дает посетителю? Если бы я был Чеховым, я бы сказал: «Немедленно закройте это! Я всю жизнь пытался вырваться из обыденности, а вы ее выставляете напоказ. Я в своих произведениях написал, к чему стремлюсь».
В процессе я пришел еще к одному открытию, которое лично для меня стало озарением: я прочитал слово «музей» иначе — «музеон». Дом муз! Так начиналась Александрийская библиотека — как место для поэтов, писателей, артистов. И меня озарило: а ведь экскурсовод и актер очень близки— оба управляют вниманием, рассказывая истории. Значит, нужно применить театральный подход. Так я создал первый в России литературный музей со сценарным принципом размещения экспозиции, когда есть завязка, кульминация, развязка. Это нигде явно не написано, но экскурсоводы (а их уже десятая генерация) интуитивно живут в моем сценарии. Постепенно я пришел к мысли, что рано или поздно нужно будет создавать театр. И мы начали строительство, которое длилось много лет. Так родился музей-театр.
Главный принцип, который лежит в основе в «Булгаковского дома»: мы работаем не во имя искусства и даже не во имя Булгакова, а во имя зрителя. Булгакову от нас уже ничего не нужно, а посетителю нужно. Как и театр не нужен актерам и режиссерам, разве что для самоутверждения, а вот зритель в нем по-настоящему нуждается. Так я пришел к тому, что, если получится развернуть всю систему — режиссера, актера, бухгалтера и даже гардеробщика — в сторону зрителя, у проекта будет успех.
Музей, театр и трюки с вниманием
— Какую роль в становлении «Булгаковского Дома» сыграла и продолжает играть Наталья Склярова?
Николай Голубев: Мы познакомились еще в 1993-м, на заре моей бизнес-деятельности. Когда она пришла в «Булгаковский Дом», взяла на себя микроменеджмент — то, в чем я не силен. Я стратег: могу зайти в кризисную ситуацию, исправить ее, но, если вовремя из нее не выйду, могу доводить до совершенства бесконечно.Главная заслуга Натальи Петровны в том, что она смогла сделать проект не просто самоокупаемым, а прибыльным. Я делал его дотационным. Как не государственный театр он что-то зарабатывал, но требовал вливаний. Наталья за счет развития музейной части — инфраструктуры, экскурсий, трамвая «302-БИС» и других проектов — смогла вытянуть и театр. Мы пережили пандемию, не взяв государственных субсидий, сохранили коллектив и продолжили работать. И всё благодаря управленческому гению Натальи Петровны.
— Зачем театр, если музей его содержит?
Николай Голубев: Это нелинейная последовательность, симбиоз. Как сообщающиеся сосуды. Зачем запасное колесо, если есть четыре? С одной стороны, театр дает музею новые идеи, это кадровый резерв. С другой— мы получаем приток уже «обработанных» людей, получивших впечатления в театре, который погружает их в контекст глубже, чем музей. Мы ставим не только Булгакова. И в конечном итоге привлекаем людей, которые любят театр и способны совершать переход между реальностью и фантастикой, между мистикой и грубым реализмом. Это люди, которые предельно реалистичны, но способны переходить грань. Театр для них — либо вишенка на торте после музея, либо основание, первый корж, после которого они придут в музей.
Так мы решаем главную проблему литературных музеев — проблему второго посещения. Сходили вы, скажем, в музей-квартиру Маяковского один раз — зачем вам снова туда идти? А к нам возвращаются снова и снова, потому что есть театр, новые выставки, тайные комнаты. Мы разобрали культурный код на части и собрали его заново. Есть единое тело культуры, в котором люди ищут удовольствие. Если кайфа нет, культура умирает. А чтобы дать человеку кайф, нужно развернуть как можно больше нот, чтобы человек нашел свою. Наш музей-театр — это рояль. Партитура — то, что мы задали. А менеджер — тот, кто осознанно нажимает на нужные клавиши, чтобы дать человеку удовольствие.
— Ты говорил, что у вас всё продумано до мелочей, особенно в плане управления вниманием. Можешь привести пример?
Николай Голубев: Возьмем входную арку. Я взял графические иллюстрации Павла Оринянского к «Мастеру и Маргарите», убрал белые фрагменты, оставшиеся черные линии наклеил на первое стекло. На второе стекло нанес фон. Поскольку между стеклами зазор, получилось, что черные линии отбрасывают тень, создавая рябь в глазах. А сверху всего этого еще и бронированное стекло, и кажется, что рисунок висит в толще воздуха.
90% людей замечают эти картинки уже на выходе из музея. В момент, когда они только пришли, их мозг еще озадачен поиском входа, и на то, что там в арке, они особо не обращают внимания, не фиксируются на этом. Но образ попадает в подсознание. Позже, уже в самом музее, в черной комнате, они видят те же рисунки, только перевернутые в негатив: белые линии на черном фоне при ультрафиолетовом свете. Мозг делает усилие, чтобы понять, почему ему это кажется знакомым. В этот момент рацио ослабевает, в человека проникает эмоция, и он, наконец, осознает зловещую красоту этих рисунков. Только так, «хитростью», можно пробиться через таблоидное сознание современного зрителя, забитое рекламой.
Еще в той комнате— пол из бронированного зеркального стекла. Я специально положил на него деревянный мостик, который ничего не держит. Но из-за оптической иллюзий мозг всё равно думает: «Не упасть бы». Я снова занимаю рацио, чтобы остальное в человеке могло начать чувствовать.
Игра как управленческий инструмент
— Ты как-то упоминал игру, говоря об управлении вниманием. Расскажи подробнее.
Николай Голубев: У человека, как известно, есть три базовые реакции на опасность: бей, беги, замри. А я вывел для себя четвертую. Когда человек дрожит от страха — это что? Это заигрывание с предметом опасности: ты делаешь вид, что подчиняешься, но двигаешься. Это начало взаимодействия с чем-то страшным. Если ты замер — ты в ступоре. А если дрожишь — у тебя еще есть выбор. Сохранение выбора — это и есть игра.
Люди, не потерявшие тягу к игре, сохраняют и способность учиться. Именно поэтому мы назвали ВФТМ фестивалем, а не семинаром. Мы геймифицировали обучение, придумали необычные локации, чтобы обучение не ассоциировалось со скучными рядами стульев. Когда человек попадает в место, где сам он, может, и не оказался бы никогда, он получает физическое ощущение— и вот уже его внимание захвачено.
Смысл — в управлении вниманием. И лучше всего оно происходит во время игры. А лучшие игры построены по принципу win-win. Формально в прятках есть проигравшие, но глобально от участия выигрывают все, потому что эта игра учит детей прятаться от опасности, выстраивать стратегию. Она учит осознанно выбирать между автоматическими состояниями «беги» или «замри». А способность выйти из автоматизма приведет к победе любого. Теперь перенесем это на нашу профессию. Театральный менеджер, который погряз в автоматических реакциях (пришел на работу, получил выговор, ушел), неэффективен. Мы же даем людям выбор—показываем, что за автоматизмом есть более творческое состояние.
— Что для тебя, для «Булгаковского Дома» значит сотрудничество с Вахтанговским фестивалем театральных менеджеров?
Николай Голубев: Это следующая стадия развития. Мы говорили про сообщающиеся сосуды — здесь тоже применима эта метафора. Мы берем проектный подход и управленческие технологии, которые отработали в «Булгаковском Доме», и применяем их к театральному менеджменту. Мы налаживаем коммуникацию между потребителем (в данном случае руководством театров) и продуктом (новыми технологиями). К нам приходят управленцы, которые даже не подозревают, что им нужны какие-то инструменты и знания. Или подозревают, но не знают, как к ним подступиться. Мы помогаем им найти ключи — помогаем лучше играть в эту сложную, но безумно интересную игру под названием «театр». А в хорошей игре, как мы выяснили, в выигрыше остаются все.
Интервью брала Евгения Карпанина
Николай Голубев
Создатель первого в России музея, посвященного М.А. Булгакову, директор Музея-театра «Булгаковский Дом» (с 2004), директор театра им. М.А. Булгакова (с 2011). Окончил НГУ и бизнес-школу проектного менеджмента (диплом МВА), Высшую школу деятелей сценического искусства «Школа Г.Г. Дадамяна». Член ICOM RUSSIA. Член Союза театральных деятелей Российской Федерации. Член оргкомитета Вахтанговского фестиваля театральных менеджеров (с 2019). Общественный деятель. Издатель. Награжден Пушкинской медалью.