Он ушёл из Кёнигсберга в апреле 45-го. В нем было 24 ящика. Охрана — эсэсовцы с овчарками
Лесник
Я познакомился с Виктором Степановичем в позапрошлом году. Мне дал его телефон знакомый поисковик из Калининграда: «Съезди к нему, он много чего знает. Только не сразу расскажет, присматривается сначала».
Виктору Степановичу семьдесят четыре. Он живёт в посёлке Холмы, это километров сорок от Калининграда. Сорок лет проработал в лесничестве, теперь на пенсии, но в лес ходит до сих пор — за грибами, за ягодами, а больше по привычке.
Мы сидим у него на кухне. Чай в гранёных стаканах, варенье из лесной земляники. За окном — сосны. Он долго молчит, приглядывается. Потом начинает.
— В восемьдесят седьмом дело было. Я тогда ещё работал. Обход делал, смотрел, нет ли порубок, пожаров. Иду по лесу, слышу — треск. Лось ломится через кусты. Я замер, думал, пройдёт мимо. А он остановился, смотрит на меня. Стоим друг напротив друга. Потом развернулся и пошёл. И я за ним пошёл. Не знаю зачем. Просто захотелось посмотреть, куда он идёт.
Я спрашиваю: зачем? Он пожимает плечами.
— А кто ж знает? Лес. Тишина. Зверь. Думаешь, что он тебя куда-то ведёт. Глупость, конечно. Но я пошёл.
Он закуривает папиросу. Рассказывает дальше.
— Лось уходил к польской границе. Там леса глухие, народу нет. Я за ним километра три шёл, не меньше. Потом он пропал, а я вышел к тому, чего здесь быть не могло.
Виктор Степанович показывает руками форму холма — правильную, насыпную.
— Такой правильный, будто машинами насыпанный. Не как природа делает. А вокруг — сосны старые, лет по сто. На холме же — только молодые берёзки. Значит, насыпали его позже, когда лес уже стоял.
Я спрашиваю: что внутри?
— А кто ж знал? Я тогда молодой был, дурак. Подумал: ну холм и холм. Немцы тут всё перекопали, мало ли. Ушёл. А в девяностых опять туда попал.
Он затягивается, смотрит в окно.
— Рельсов уже почти не было. Растащили. Металл тогда дорого стоил. А холм стоит. И в нём — дыра. Кто-то копал. Шурф такой, видно, что лопатами работали. Я внутрь не полез — темно, страшно, да и одному как-то... Но сверху заглянул: там пустота. Пол под землёй. Не грунт, а пол.
Пауза.
— Через год знакомые сказали: в тех местах чёрный джип видели, с приборами какие-то ходили. Про штольни спрашивали. Тогда я и подумал: может, не зря они там искали?
Я спрашиваю: показать сможете?
— Могу. Только места там глухие. И если чего найдут — сразу заберут. А нам с того что?
Свидетель
Альфреду Роде сегодня было бы сто двадцать лет. Он умер в 1946-м от дизентерии. Или не от неё. С дизентерией в послевоенные годы как-то подозрительно удобно — списать можно всё что угодно.
Роде был директором Музея изящных искусств в Кёнигсберге и главным хранителем Янтарной комнаты. Именно он принимал ящики в 1941-м, когда их привезли из Царского Села. Именно он следил за их сохранностью все годы войны. И именно он должен был отвечать за то, куда они делись в апреле 1945-го.
Я нашёл человека, который разговаривал с теми, кто видел Роде живым в последние месяцы.
Ханс-Георг Вайс живёт в Берлине. Ему восемьдесят девять. В 1945-м он был семнадцатилетним парнем, служил в фольксштурме и оказался в Кёнигсберге за месяц до штурма. Говорит по скайпу медленно, подбирая слова.
— Я видел Роде один раз. Он приходил на станцию. Был какой-то важный, с бумагами. Говорил с офицерами, показывал какие-то документы. Я тогда не знал, кто он такой. Узнал потом, уже после войны, когда прочитал в газете.
Он помнит детали, хотя прошло почти восемьдесят лет. На станции грузили ящики. Длинные, тяжёлые, с деревянными рёбрами жёсткости.
— Их было много. Несколько вагонов. Охрана — эсэсовцы, с овчарками. Никого не подпускали. Я стоял метрах в пятидесяти, видел, как последний ящик затаскивали в вагон.
Я спрашиваю: куда ушёл поезд?
— На Пиллау. Я слышал разговор офицеров. Кто-то сказал: «В Пиллау, там погрузят на корабли». Больше ничего.
Через несколько дней Вайс попал в плен. Потом его обменяли, он оказался в Западной Германии. О том, что видел, рассказал только в 1990-х, когда история Янтарной комнаты снова всплыла. Ему не поверили.
— Сказали: «Старик, тебе показалось». А я видел. Ящики были. Поезд ушёл.
Документ
В 1992 году в немецком архиве нашли папку с документами военно-транспортной службы вермахта. Среди них был один лист, который заставил историков схватиться за голову. Представляю эту сцену: пыльная папка, канцелярские крючки, и вдруг — это.
Разрешение на перевозку «особого груза». Датировано 5 апреля 1945 года. Грузоотправитель: управление Королевского замка, Кёнигсберг. Грузополучатель: не указан. Маршрут: Кёнигсберг — Пиллау — далее морем.
В графе «содержимое» стояло: «Sondervermögen» — «особое имущество». Вес: 12 тонн. Количество мест: 24 ящика.
Документ был подписан начальником транспортной службы. Но на нём стояла ещё одна подпись, неразборчивая. Экспертиза показала, что это могла быть подпись Альфреда Роде. Того самого хранителя, который потом «умрёт от дизентерии».
Я позвонил Андрею Пржездомскому. Это, наверное, главный специалист по Янтарной комнате в России. Он занимается этой темой сорок лет. У него голос уставшего человека.
— Документ настоящий. Сомнений нет. Вопрос в том, что было дальше. Поезд до Пиллау дошёл. Это мы знаем точно. Там груз должны были перегрузить на корабли. И тут начинается самое интересное.
Он рассказал, что в те дни в Пиллау стояло несколько судов. Транспорты, уходившие на запад с беженцами и ранеными. Последний конвой ушёл 16 апреля. После этого порт перешёл под контроль советских войск.
— Мы поднимали документы тех судов. Списки грузов, пассажиров. Нигде нет «24 ящиков, 12 тонн». Как будто груз исчез.
Я спрашиваю: может, утопили в море?
— Может. Такое практиковали. В Балтийском море лежит столько ящиков, что хватит на несколько жизней. Но зачем тогда везти их в Пиллау? Можно было утопить где угодно.
— А если не утопили?
Пржездомский молчит в трубку. Слышно, как он вздыхает.
— Тогда они где-то в земле. В районе Пиллау — нынешнего Балтийска — много старых фортов, подземелий, штолен. Немцы всё это использовали. Могли спрятать, могли закопать, могли замуровать. Мы искали. Не нашли.
Дед
Под Балтийском живёт Сергей Николаевич. Ему семьдесят восемь лет. Его дед работал в порту грузчиком в 1945 году. Такие люди обычно молчат. Но иногда проговариваются — детям, а дети — внукам.
— Дед рассказывал эту историю моему отцу. А отец мне передал. Дед говорил: в апреле, перед самым концом, пришёл состав из Кёнигсберга. Вагоны товарные, охрана с собаками. Начали разгружать ящики. Длинные, тяжёлые. Человек по восемь на один ящик.
— И что с ними сделали?
— Погрузили на баржу. И повезли куда-то в залив. Дед думал, на корабли перегрузят. А они ушли и не вернулись.
Я переспрашиваю: баржа ушла в залив и не вернулась?
— Не вернулась. Дед через несколько дней спрашивал у знакомого матроса: куда баржа делась? Тот сказал: затопили. Где-то в заливе. Чтобы не досталось русским.
— А место? Где затопили?
— Не знал дед. Может, и знал, да не говорил. Боялся.
Я спрашиваю: может, это легенда? Сергей Николаевич пожимает плечами. Спокойно так, без надрыва.
— Дед врать не любил. Он вообще мало говорил. А если говорил — значит, правда.
И ведь не поспоришь. Люди того поколения и правда лишнего не болтали.
Водолаз
О затопленной барже в Балтийском заливе говорят давно. Местные рыбаки знают несколько мест, где сети цепляются за что-то на дне. Но кто ж нырнёт? Глубоко, холодно, да и небезопасно. Мало ли что там на дне лежит — может, и не баржа вовсе, а старая цистерна.
В 1998 году в Балтийск приехала группа дайверов из Москвы. У них был эхолот, акваланги и разрешение от военных на поисковые работы в прибрежной зоне. Разрешение, кстати, потом долго согласовывали — военные просто так никого не пускают.
Александр Нестеров был в той группе. Сейчас ему за шестьдесят, живёт в Подмосковье. Голос бодрый, но чувствуется — та история его зацепила, не отпускает.
— Мы работали неделю. Прочесали квадрат за квадратом. На третий день эхолот показал аномалию. Резкое возвышение на ровном дне. По форме — как баржа или небольшой корабль.
Они нырнули. Александр рассказывает, как опускались в эту муть.
— Глубина метров двенадцать. Вода мутная, ил. На дне лежит объект, занесённый грунтом. Метров двадцать в длину. Мы смогли найти только фрагмент борта и какую-то трубу. Металл старый, ржавый, весь в ракушках.
— А ящики?
— Мы искали. Пробовали пробить грунт щупом. Ничего не нашли. Может, они внутри, может, не там искали. Видимость была ужасная, работали на ощупь.
Они хотели вернуться. Денег на вторую экспедицию не дали. Военные сказали: «Это не баржа, это природное образование». Хотя эхолот показывал чётко. Но спорить с ними бесполезно. Уехали.
Нестеров вздыхает.
— С тех пор прошло двадцать восемь лет. За это время там могли найти всё что угодно. Или всё что угодно могло сгнить.
Кладоискатели-любители
История с холмом Виктора Степановича меня не отпускала. Я покопался в интернете, нашёл форумы калининградских копателей. Там народ обсуждает всё, что связано с войной. Оказалось, про этот холм знают.
Один парень под ником Amber39 писал в 2015 году: «Есть место в лесу, местные говорят — там немцы что-то зарыли. Ходили с металлоискателем. Приборы просто зашкаливали на подходе. Но копать не стали — место глухое, мало ли кто придёт». Я связался с ним. Оказалось, обычный парень, сантехник, в свободное время таскается по лесам с прибором.
Зовут Денис. Встретиться отказался — «ты понимаешь, неудобно как-то», — но по телефону рассказал.
— Мы туда с другом ходили. Дорогу нашли по старым картам. Лес там дикий, бурелом. Холм этот — он реально как насыпь. Мы прошлись по периметру. Прибор молчит. А как на холм заходишь — начинает орать. Металл везде. Мы прокопали в одном месте — попали на железо. Какое-то литьё, может, рельс, может, балка. Поняли, что без лопат не обойтись. А копать в одиночку — закопают. Шучу, конечно. Но мало ли.
— Почему не вернулись?
— Да как-то... Работа, семья. Потом другие пошли. Слух же пошёл. Там потом ребята с нормальным снаряжением были, с глубинниками. Говорят, пустоты под холмом есть. Но никто не копал. Боятся. Или ленятся.
Я спросил про чёрный джип, о котором говорил Виктор Степанович. Денис засмеялся.
— Джипов там много ездит. Кто с приборами, кто за грибами. Но про тот джип я тоже слышал. Говорят, немцы приезжали, с координатами. Походили, постояли и уехали. Может, у них свои данные. А может, просто туристы.
Что осталось за кадром
У истории Янтарной комнаты нет финала. Есть только версии. И с каждой версией — свои «но».
Версия первая: ящики сгорели в Королевском замке вместе с подвалами. Это официальная версия, которой придерживаются российские власти. Доказательств нет. Пепел от янтаря, если верить химикам, выглядит не так, как пепел от дерева. Но в 45-м никому не до химии было.
Версия вторая: ящики вывезли в Пиллау и затопили в заливе вместе с баржами. Эту версию подтверждают свидетельства грузчиков и документы о движении составов. Но ни одной баржи со дна пока не подняли.
Версия третья: ящики перегрузили на корабли и увезли в Германию. Там они осели в частных коллекциях или банковских хранилищах. Эту версию любят журналисты, потому что она самая красивая. Доказательств у них нет.
Версия четвёртая: ящики спрятали в штольнях под Калининградом. Ту самую, о которой говорил Виктор Степанович. Её проверяли несколько раз. Георадар показывал пустоты. Раскопки не проводили — нет разрешения, нет денег, нет политической воли. Или есть, но другая.
В 2019 году в Калининград приезжал немецкий исследователь Лотар Браун. Он привёз с собой копии документов, которые нашёл в частном архиве. Там были координаты. Он поехал на место. Через неделю уехал ни с чем.
— Там всё застроено, — сказал он местным журналистам. — Частные дома, гаражи. Копать негде.
Я звонил Виктору Степановичу перед тем, как писать этот текст. Он ответил не сразу, сказал, что в лесу был, грибов набрал.
— Холм стоит? — спрашиваю.
— Стоит. Я осенью ходил. Дыра та заросла, но холм на месте. И под ним что-то есть. Я чувствую.
— Что?
— Не знаю. Но когда стоишь там, такое ощущение... как будто под землёй пустота. И она гудит.
— Гудит?
— Ну не то чтобы гудит. Звук такой, низкий. Может, ветер в пустотах. Может, грунт оседает. А может, и правда там что-то есть. И оно ждёт.
Вместо послесловия
Я спрашиваю Андрея Пржездомского: если бы у вас были деньги и разрешение, где бы вы копали?
Он отвечает не сразу. Долгая пауза, слышно только дыхание в трубке.
— Знаете, я за сорок лет столько этих мест пересмотрел... Каждый второй пенсионер в Калининграде знает, где зарыта Янтарная комната. Ему сосед рассказал, а соседу — дед. У меня карта вся в отметках. И ни одна не подтвердилась.
— А если всё-таки?
— Если всё-таки — то Пиллау. Залив. Там, где дайверы нашли ту баржу. Или не баржу. Я бы поднял её со дна и посмотрел.
— А холм в лесу?
— Может, и холм. Только лес тот давно уже не лес. Там теперь коттеджи понастроили. А если и не понастроили — кто даст копать? Найдут кость мамонта — археологи придут, закроют. Найдут ящики с янтарём — придут другие и тоже закроют. Тайны любят тишину.
Он усмехается. Устало так.
— Янтарная комната для того и создана, чтобы её искали. Если бы её нашли, искать стало бы нечего.
Подписывайтесь, ставьте лайки, пишите мнение в комментариях.
Кстати, тема не раскрыта до конца. Рекомендую прочитать нашу прошлую статью, где мы разбирались, как связаны эти события с другими пропавшими сокровищами нацистов на Корсике, которые ищут до сих пор.