Анастасии 49 лет, а ее дочери Виктории — 21. У Вики врожденное генетическое заболевание — ахондроплазия, при котором нарушается процесс роста костей скелета и основания черепа. Вика — популярный видеоблогер, в роликах она часто рассказывает о своем заболевании, разрушая стигму вокруг обсуждения неудобной темы. «Такие дела» поговорили с матерью и дочерью, чтобы узнать, как они проживали принятие болезни, как это отражалось на их отношениях и что думают сейчас, пройдя этот сложный путь.
«Через день после родов ко мне пришла медработница с кучей бумажек и говорит: “Ну что, пишем отказ?” Я ей: “А с чего вы взяли, что я буду писать отказ?” — “Ну как, очевидно, что ребенок нездоров…” Я ее за дверь вытолкала».
Рождение
Анастасия:
«О диагнозе Вики я узнала за три дня до родов. Хотя у нас до этого было несколько УЗИ, в том числе модное в 2004 году 3D-УЗИ. Мы сделали все возможные скрининги, но никто ничего не видел. И только в роддоме мне показали на снимке укороченные плечевые и бедренные кости у ребенка. Конечно, я не хотела верить, постоянно спрашивала, почему не увидели раньше.
Мне четко сказали, что это генетическое отклонение. Скорее всего, ахондроплазия. Я решила, что надо дождаться родов и потом уже смотреть. А Вика еще родилась “чудесно”. Ее немножечко подпримяло: нос лежал на щеке, а лоб — на носу.
Я, наверное, сутки смотрела на нее, обнимала, плакала. А потом… У меня свойство характера такое, что надо — значит, вытяну. Такой, какая я есть, меня сделала именно Виктория, ее рождение. Раньше я была гораздо мягче. Но вынуждена была научиться и открывать двери кабинетов, и чего-то добиваться, потому что без этого у нас вообще никак».
Примерно в полгода у Вики началась прогрессирующая гидроцефалия — стала расти голова. Как выяснилось позже, во время родов завотделением выталкивал ребенка из живота локтем, хотя этот метод под запретом из-за травматичности. В итоге в шейном отделе у Вики два позвонка повреждены — это и послужило причиной застоя спинномозговой жидкости. И голова начала расти по полсантиметра — по семь миллиметров за месяц.
Девочка спала ночами буквально по 15-30 минут — видимо, болела голова. В полтора года зашла речь о шунтировании. Анастасия с Викой легли в Институт нейрохирургии им. Бурденко, ребенка готовили к операции. В то же время Вику наблюдал остеопат. И Анастасия заметила, что скорость, с которой растет голова, начала понемногу уменьшаться. Но до сих пор не знает, что именно послужило причиной остановки гидроцефалии. Шунтирование не потребовалось.
Виктория:
«Я помню хождения по врачам. Это всегда было очень больно и сопровождалось какими-то непонятными картинками — тебя держат по обе стороны руки врача, пытаются примотать к кушетке. И ты брыкаешься, потому что никто ничего не объясняет, да и в два-три года не можешь понять, что происходит».
Надежды
В три Викиных года произошла первая встреча с отечественной генетикой.
Анастасия:
«Это был Институт Вельтищева. Мы попали на прием к одному профессору. В возрасте дядечка был очень серьезном. Этот генетик нам давал какие-то витаминки, повышал уровень чего-то там, условно витамина С, в организме. И говорит: “Мы с вами будем колоть гормоны роста и вытянем сантиметров десять точно”. В тот момент гормоны роста были большой редкостью, их надо было заказывать в Америке. Один шприц стоил как половина зарплаты мужа — может, треть зарплаты. И колоть их надо было несколько раз в месяц.
Я решила съездить с Викой в другой институт. На Каширке, иммунологический. Там мы попали к врачу, который вмиг собрал консилиум. Я говорю: “Ну вот так — гормоны роста”. А он: “Вам делали анализ на дефицит гормона роста? При этом заболевании может быть дефицит гормона роста, а может его и не быть. И если у вас его нет, а вы будете колоть, это закончится плохо. Вы знаете о побочных эффектах?” Я говорю: “Да я у профессора 300 раз спрашивала, он сказал, что крайне редко бывают кожные аллергии. Все”. А врач мне: “В первую очередь это повышение сахара в крови. У многих до диабета. Во вторую — плохой отток ликвора, до гидроцефалии”.
Я была в шоке. Приехала уже без Вики к тому профессору — злая, как барбосина. И все высказала. Больше мы у него не появлялись».
Как-то, когда Анастасия с Викой посещали очередных врачей, женщине попался на глаза буклет про забор стволовых клеток. Там было сказано, что они могут подстроиться под нужды организма и стать необходимыми ему клетками. При заборе стволовых клеток у родных брата или сестры вероятность совместимости с донором намного выше, чем у родителей.
Когда Вике было три, родился ее брат Вадим. Появления второго ребенка с тем же диагнозом семья не опасалась: ни у кого из родственников в анамнезе не было ахондроплазии, супруги сделали генетический тест, выяснилось, что первый раз была чистая случайность.
«Тогда мы решили, что попробуем стволовые клетки, — говорит Анастасия. — Тоже была космически дорогая процедура. На момент забора мы заплатили разово 45 тысяч, а потом платили за хранение в криобанке. Это была такая… страховка. Я думала, что вот лейкемию же научились лечить стволовыми клетками. Да, в костную ткань они превращаются медленнее, чем в кровь. Но я рассчитывала, что медицина не стоит на месте.
Мы платили года три ежемесячно. К нам приезжал некий Феликс, создатель этого криобанка. Мы с ним почти друзьями стали. Сто баксов каждый месяц отдавали. Он нам — квиточек. А потом перестал приезжать. И телефон перестал отвечать. Месяц, другой, третий. Я полезла в интернет и поняла, что не одна такая. Кто-то писал, что Феликса видели в Куршевеле, еще где-то за границей. В общем, он сбежал из России.
И я не знаю, куда он девал все эти биоматериалы. А они же бесценные, по сути. Но мы остались без них. Было обидно».
Открытие
Анастасия:
«Вика понимала, конечно, что отличается от остальных. Но то, что она больна, узнала, наверное, лет в одиннадцать.
Политика в нашей семье была “обрати внимание: люди все разные”. Есть высокие — вот мама с папой высокие. Есть маленькие — вот соседка, баб Нина, маленькая. Есть худые, есть полные. Так получилось, что ты маленькая, мы большие. Ничего страшного.
В сад она ходила обыкновенный. Для меня было важно, чтобы ребенок прошел социализацию. Мне сразу говорили: вам спецшкола. А зачем? С какой стати? У ребенка с головой все в порядке! Она прекрасно соображала. Мало того, у нее и в детстве с чувством юмора все было замечательно. Вечно всех веселила. Так что и в школу мы пошли в обычную.
Нам крупно повезло с учителем начальной школы Натальей Леонидовной. Она делала невероятное: следила за погодой в классе, не давала никому дружить против кого-то. То есть видит: что-то происходит — и придумывает задания. Одного на перемене построит: на тебе тетради, иди раздавай. Второго в библиотеку отправит. И смотришь — все, группировка распалась.
Она Вику все время выдвигала на конкурсы. У них были походы с какими-то рассказами, презентациями. И экскурсии. Ну и естественно, я была в родительском комитете председателем. Потому что мне нужно было знать, как дела у моего ребенка в школе».
Виктория:
«Я поняла, что отличаюсь от остальных, наверное, в средней школе, когда нас перевели на этаж, где были старшие дети. Первый буллинг проявлялся в разных форматах: тебя могли за школой подкараулить, могли и в лицо плюнуть, и за капюшон толстовки очень сильно потянуть, чтобы ты споткнулся, могли образовать угол и по очереди пинать. Но у меня вопросы были не к детям, а к себе: что со мной не так, что они так поступают?
Я никогда никому не говорила, что меня обижают. Потому что это проявление слабости — значит, я не могу за себя постоять. А меня в семье учили: я должна быть самостоятельной, опираться на свои силы и возможности.
Была какая-то надежда даже в 13-14 лет, что я вырасту. Просто потому, что все мои друзья и одноклассники жестко так маханули. У моего брата сломался голос, он вымахал. Мне же никто никогда не говорил, что такое для меня невозможно. И никто никогда не поднимал тему, что у меня есть какой-то диагноз.
Я узнала об этом от врача, когда нужно было решить, ставить ли аппарат Илизарова для вытягивания ног. Мне было 13 лет. И врач начал рассказывать, что у меня ахондроплазия. Я была шокирована. Появились вопросы: у меня мама под два метра, папа под два метра, брат под два метра — все под два метра, а я нет. Я спросила: “Я что, приемная?”
Была злость, обида, ярость на родителей, потому что ну какого черта вы вообще ничего мне не рассказывали? Доходило до того, что я требовала сдать генетический тест и доказать, что я родная».
Титан
Анастасия:
«Вике не понравится моя версия. Она с ней категорически не согласна, но это факт.
Мы все ходили в зал. Дети всегда были в спорте. Я их туда всеми правдами и неправдами затаскивала. Потому что без спорта вообще никуда. Вика ходила и на акробатику, и на плавание.
Лет в пятнадцать она с тренером моим познакомилась, персоналки брала. И в какой-то момент я захожу — а она приседает со штангой. Я говорю: “Что ты делаешь? Тебе нельзя!” Но ей 15 лет: я могу — значит, буду. Возражать бесполезно.
Как-то Вика говорит: “Я иду из зала, а у меня ноги как будто ватные, я их не чувствую”. Это был май. В июне она поехала с бабушкой по путевке в санаторий. Вернулась оттуда и говорит: “Мне больно — болит спина, болят ноги”.
А у нас распланировано все лето. Мы уезжаем в Ереван. И в Ереване понимаем: катастрофа. “Ну что, возвращаемся?” — “Нет, нет, нет!” Но она не может ходить. Мы покупаем ей самокат. Она весь отпуск ездит на самокате.
Возвращаемся, едем к своему доктору, которая вела ее с рождения. Врач говорит: срочно звоните в ЦИТО, вам надо туда. И мы поехали в отделение вертебрологии.
Ей делают снимки, исследования. Результат консилиума — стеноз. Нужна операция, но мы должны ждать еще месяц, потому что оперирующий хирург уезжает в отпуск. И даже после операции врачи не дают никаких гарантий.
А Вика уже не ходит. Я беру кресло-каталку в аренду. Вечером грузила коляску в багажник, сажала ее в машину и куда-то возила. Где-то мы бродили, ходили. Я пыталась хоть как-то ее отвлечь.
Потом случилась операция. Поставили ей титан в спину. Я не выдержала, приехала в тот же день. Прорвалась в реанимацию. Захожу — лежит моя дочь на боку. Ее после операции накрыли клеенчатым тяжеленным одеялом. Такие кладут, видимо, чтобы люди были зафиксированы. Я под это одеяло залезаю рукой, нащупываю ее пятку и осторожно трогаю. А она сквозь сон: “Щекотно”. На этом месте меня прорвало, я зарыдала. Поняла, что она чувствовать начала. А до этого ниже грудного отдела ничего не чувствовала вообще».
Виктория:
«Моя версия и версия врачей — все произошло из-за ахондроплазии. Я потом читала: возникновение стеноза — вполне вероятный случай. У нас есть чат, где люди с ахондроплазией собраны со всей России, и я это обсуждала с ними, у многих был стеноз.
Могу сказать, что в инвалидном кресле к тебе вообще другое отношение, особенно на улице. Помню, случай был: подруга никак не могла спустить меня с бордюра на пешеходный переход — и нам начинает сигналить водитель. Вышел из машины и говорит: “Что вы здесь, колясочники, вообще встали? Уезжайте немедленно на хер, я не могу из-за вас проехать”.
Мне с самого начала сказали: “Исход операции 50 на 50, вы можете даже умереть на операционном столе”. Когда мы спросили, что будет, если не делать операцию, врачи сказали, что постепенно мое тело полностью парализует и я умру. В 16 лет. Я очень долго плакала.
Операция длилась пять с половиной часов. Проснулась я в реанимации, попросила врача потыкать мне в ноги, потому что я же не чувствовала их. И когда поняла, что чувствую — рука врача коснулась моей ноги, и она теплая, — у меня полились слезы. Я ощутила невыносимое счастье».
Тьма
Анастасия:
«Через день после операции я прихожу, а мне завотделением говорит: “Ну ваша выдала”. Идем, говорит, утром с обходом. Видим: из дальней палаты звезда ваша выходит. В одной руке — пакет с кровью, другой рукой за стеночку держится. Мои все встали, рты открыли. Я им: “Чего рты открыли? Телефоны достаем, снимаем в соцсети ЦИТО — у вас ребенок неходячий пошел. Вы же чудо сделали!”
Она у нас такая, да. У нее рог во лбу. Если ей надо, значит, будет ходить. Она встала, как от наркоза отошла. Через боль, через не могу пошла. И ходила.
А потом началась депрессия. Прямо черная депрессия. Я за нее очень сильно переживала. Она ни с кем не разговаривала. Мне звонили ее подруги: почему Вика с нами вообще не общается? Отвечает грубо “да”, “нет”.
Ее, видимо, посттравматический синдром накрыл. Она человек, который всю жизнь жил в ограничениях. Вот вы спросите, тяжело ли жить маленькому человеку в мире больших людей?! С верхней полки в магазине она просит кого-то помочь достать нужное. В автобус, где высокие пороги, самостоятельно зайти не может. Когда она села в инвалидную коляску, это, конечно, еще сильнее стало заметно. Она была очень ограничена в движении. Самостоятельный человек, а передвигаться не может. И ее, видать, это все накрыло.
И потом, долгое время у нее же еще и боли были очень сильные. Она на обезболах была постоянно. Плюс проблемы с циклом. И часто просыпалась по ночам.
Я очень переживала. Потому что видела тоску у нее в глазах. Беспросветную».
Виктория:
«Реабилитация заняла в итоге год. Сейчас я себя отрихтовала максимально, это еще не идеальная форма, но я хожу и двигаюсь хорошо. А тогда я была полускрюченной, постоянно падала, потому что училась заново ходить: головой понимаешь, как это сделать, а ногами нет.
Но основная причина депрессии другая. На тот момент я начала постепенно вступать в отношения. Познакомилась с парнем, и все шло к сексу. Но когда случился секс, любое его проникновение стало для меня невыносимой болью. Я не понимала почему.
Как задрот, прежде чем заняться сексом, я посмотрела порно, туториалы, пролистала “Википедию”, то есть была готова по максимуму! Мы попробовали один раз, попробовали второй — и каждый раз становилось только хуже.
Я нашла врача, все рассказала, и она ответила, что у меня проблемы с тазовым дном после операции. Я восстановила движение, восстановила ходьбу, но внутренние органы не работают должным образом.
Мне прописали вибратор, специальные физические упражнения и велели больше экспериментировать в сексе. Ответственная, я купила вибратор — тогда уже вышли эти умные вибраторы, у которых есть приложение на телефоне, и в этом приложении — игры. Например, нужно птичку на экране в полете держать за счет того, что ты сжимаешь вибратор внутри. Это помогло.
Из-за проблем с отношениями у меня было тотальное неприятие себя. Оно привело к суицидальным мыслям. Я выходила на улицу, только когда темнело: не хотела, чтобы днем меня видели. Я ни с кем не общалась. Прежде всего потому, что половина людей оторвалась из-за всей этой ситуации со спиной. Любые болезни — всегда проверка на дружбу. Многие из моего окружения не прошли эту проверку. И мне было обидно и печально, потому что с этими людьми меня связывало огромное количество приятных воспоминаний. Но они оказались не готовы».
Эмпатия
Виктория:
«Моя бабушка родилась в 39-м году, в самые военные времена, и родила маму в 37 лет, на тот момент это считался суперпоздний ребенок. Бабушка очень строгая, я бы даже сказала, непонятная для всех членов нашей семьи. Она дитя войны, и для нее не существует понятий “эмоция”, “эмпатия”, “поддержка”. Она воспитывала дочерей так: у нас есть задачи и обязанности, и мы должны их выполнять. Мама, к сожалению, перенесла это и на нас с братом.
Бабушка никогда не говорила нам “я тебя люблю”. И никогда не говорила этого маме. Из-за этого у мамы не было опыта поддерживающих разговоров, и она не понимала, как эти разговоры строить с нами. У нас объятия только сейчас вошли в обиход, когда я стала ей говорить, что мы все-таки мать и дочь.
В нашей семье, если ты сидишь без дела, значит, идешь пылесосить, убирать, а еще, пожалуйста, получи второе высшее образование, вторую работу и третью стажировку.
Когда у тебя такого рода KPI, то нет возможности, во-первых, этого не делать, а во-вторых, ты в постоянной гонке — доказать родителям, что достоин этих кипиаев. А вторая гонка — за тобой постоянно контроль. Плюс когда ты живешь в Мытищах в трехкомнатной квартире с тремя животными, двумя детьми, уже почти взрослыми, в 78 квадратных метрах, вы постепенно начнете хотеть убить друг друга. Естественно, стало происходить огромное количество бытовых ссор.
Мы с мамой долго не могли проговорить какие-то наши семейные конфликты. О разводе родителей, например, мы с братом узнали походя, на семейном отдыхе. Или о смерти отца нам с братом сообщил отчим. Я помню, он позвонил в 22:32 13 июля 19-го года и сказал, что нашего папы больше нет. И мы не были на похоронах, потому что мама нас туда не пустила.
Это все вырастало в обиды. И выливалось в конфликты. Они способствовали тому, что я уехала».
Анастасия:
«Мать очень сильно повлияла на меня и до сих пор влияет. Я думаю, это влияние распространяется и на моих детей. Волей-неволей. Мама не умеет сопереживать. Ей не дано. Простой пример. У меня умирает любимая собака. “Ничего страшного, все мы смертны. Что ты переживаешь? Другую заведешь”. Все. С папой я разговаривала, наверное, часа полтора, а от мамы я услышала это.
Она никогда не ходила на похороны. Когда папа заболел лейкемией, слег в больницу, она у него не была ни разу. У них вообще были очень тяжелые отношения, они сохраняли брак в кавычках ради детей. Я такого не понимаю.
Мама достаточно жесткий и деспотичный человек. Она всегда делала то, что считала нужным, и других заставляла делать то, что считает нужным.
Я уехала из дома в Твери сразу после окончания школы. Бредила Питером. Сдала экзамены, поступила. Сразу набрала заказов (я всегда шила), заработала денег, купила билеты на поезд до Питера, поставила ее перед фактом, собрала чемоданы и уехала. Она не верила до последнего. И на платформе говорила: “Если ты сейчас уедешь, больше на мою помощь не рассчитывай. Ты не справишься, ты вернешься”. Я уехала.
Помню, на каком-то семейном событии, наверное спустя лет пять, мама сказала: “Вот живет в своем Питере. Холодная, голодная, но счастливая. Денег не брала никогда”. То есть ее до такой степени задело, что я справилась вопреки предсказаниям.
Я не помню, когда я детям сказала про развод. Мне казалось, все настолько очевидно… Муж за полгода до развода жил в гостиной. У нас с детьми была своя жизнь, у него своя. Он сильно запил и не мог найти работу. Мне казалось, он должен был уже браться за все подряд, потому что деньги стремительно таяли. Почему я тогда пошла подрабатывать в такси? Потому что поняла: муж не пойдет на какую-то работу, которая, по его мнению, недостойная. А мне казалось, что он должен идти уже куда угодно, лишь бы что-нибудь зарабатывать. И про развод, казалось, уже не надо проговаривать. Наверное, я была неправа.
Про похороны. Тому, что дети там не были, была причина очень серьезная.
Лето, жара, июль. Мы договорились с бывшим мужем, что он мне дает алименты на детей, а я ему приношу расписку. И тут в назначенный день он не звонит. Я звоню — он не отвечает. Я иду, пытаюсь открыть дверь. Дверь заперта изнутри. На тот момент я уже встречалась с Денисом (второй муж Анастасии, отчим Виктории и Вадима. — Прим. ТД), он с нами жил. Мы вдвоем стоим перед дверью. Я тогда еще не знала, что такое трупный запах. Но я его чувствовала. Мы вызвали МЧС, чтобы вскрыли дверь. Помню свою внутреннюю молитву: “Симахин, будь где угодно, только не за этой дверью. Пожалуйста. Пускай это будут протухшие продукты, что-нибудь еще. Может, ты где-то, я не знаю, в канаве. Где угодно. Только не за этой дверью”.
Он при температуре +30 °С пролежал в квартире три дня. Тело невозможно было целиком поднять с пола. Его хоронили в закрытом гробу. Я поэтому не хотела, чтобы дети присутствовали. Не хотела, чтобы они видели его в таком виде, чувствовали этот запах. Хотела, чтобы они запомнили отца живым.
Потом я очень себя терзала».
Сепарация
Виктория:
«Мне было важно понять, смогу ли я прожить без постоянной помощи. Когда у тебя есть инвалидность, видимое ограничение по здоровью, ты сталкиваешься с огромным количеством неудобств, в первую очередь бытовых.
В квартире в Мытищах, например, в туалете у нас есть приступки, везде
есть подставки из “Икеи”, металлические поручни, потому что мы всю квартиру переоборудовали под мой рост. А когда ты начинаешь жить самостоятельно, никто не будет париться о том, как удобно тебе. И мне было интересно, смогу ли я справиться.
Тогда у бабушки освободилась квартира, потому что она перебралась в Мытищи. И я подумала, что пора начинать самостоятельную жизнь. Мне было 19 лет. Я переехала в Тверь, в Южный, и там продолжился местный буллинг, потому что Южный — это так себе район.
Плюс тогда я не понимала, кто я. Не понимала, чего хочу. Мне постоянно отказывали в работе. Была дискриминация из-за роста, я приходила на собеседование, а там, особенно если это был мужчина, он мог на меня посмотреть сверху вниз и сказать: “Чего ты, маленькая девочка, здесь вообще хочешь? Иди играй в песочницу”.
Как-то я пришла домой и начала думать: что дальше? Я ни с кем не разговаривала, не обсуждала свое состояние, потому что не умела просить о помощи. И помню момент. В Твери есть перекресток проспекта Победы с улицей Терещенко, где огромное количество машин. Если ты туда ступишь, тебя собьют тут же. И вот я стояла на этом перекрестке и думала, что, если шагну, меня собьют быстро и я, скорее всего, тут же и умру.
Несколько дней я ходила с мыслью о том, чтобы шагнуть. Не понимала, зачем дальше жить, если меня никто не воспринимает, никто не любит. И я шагнула.
Водитель, который вез продукты на грузовике, резко развернулся. Перекрутился восьмеркой вокруг этого перекрестка. Он меня не сбил.
Я пришла домой, легла на диван и смотрела на потолок в течение двух дней. Вставала только в туалет. Потому что думала: блин, я даже не могу нормально покончить с собой.
Спасительным мостиком стала коллега-подруга. Она сказала, что ходит на терапию и может дать контакт психолога. Я ответила, что у меня нет на это денег. И она оплатила мне несколько сессий. На первой же сессии я расплакалась, потому что мы подняли тему развода родителей. А я ее никогда ни с кем не проговаривала. Психолог начала задавать вопросы, о которых я раньше не думала. И оказалось, что внутри меня с подросткового периода сидело огромное количество боли.
Самостоятельность
Виктория:
«Вернувшись из Твери, я закинула вещи в Мытищи и с одним чемоданом в апреле 2024 года эмигрировала. Сейчас я живу в Сербии и собираюсь переехать во Францию.
Я с детства очень любила путешествовать. До 2014 года, когда папу уволили, мы постоянно путешествовали. Объездили огромное количество стран, Золотое кольцо, Центральную Россию — мы никогда не сидели на месте. Родители приучали нас к тому, что мир открыт и его важно и нужно изучать.
Мама думала, что это у меня подростковый максимализм. Она постоянно мне транслирует, что я вернусь. Потому что ей спокойно и безопасно, когда я рядом. У нас сепарация произошла в одностороннем формате.
Я говорю, что, скорее всего, не вернусь. Я уже сделала документы другой страны, ищу способы полноценно интегрироваться в другую культуру.
Я очень хочу поступить в вуз. Есть несколько направлений, они все связаны с гуманитарными творческими дисциплинами. Я понимаю примерный вектор своего развития, понимаю, сколько это может стоить и по силам, по деньгам и каким образом я могу этого достичь. Картинка будущего постепенно складывается. Мне бы хотелось сначала делать программы для детей: выступать с лекциями на английском языке, рассказывать им про инклюзию и про культуру уязвимости. Потому что лучше начинать с малого, чем потом разговаривать со взрослыми о том, как мы до всего этого докатились».
Анастасия:
«Было больно. Сначала она уехала в Тверь, и мне это было непонятно. А потом сказала: “Я улетаю” — и мне тоже казалось, что это какая-то ерунда. Что месяц, два, три — и она вернется. Но я понимала, что не могу ее не отпустить. Если скажу, как ее бабушка, то просто потеряю дочь.
Помню момент, когда она на эскалаторе со своей ручной кладью уезжает наверх, в зону вылетов, куда меня уже не пускают, а я стою внизу, улыбаюсь, машу рукой… и рыдаю.
Вика — это же человек-катастрофа. Было время, когда мы из травмпунктов не вылезали. Но я очень хочу, чтобы у нее там все получилось. Хочу, чтобы она проявила себя, утвердилась, почувствовала себя уверенно, стабильно. Она умница, я ею всегда горжусь, она способна на то, на что не способно 90% населения этой планеты. Конечно, как мама я бы хотела, чтобы она была где-то в доступе. Но если у нее все будет стабильно, я буду счастлива».
Спасибо, что дочитали до конца!
Текст: Юлия Люстарнова
Фото: Владимир Аверин
Помочь нам