Я вернулась домой в половине девятого вечера. Пятница, конец рабочей недели, и единственное, чего мне хотелось — это тишины, тёплого пледа и бокала вина. В пакете из магазина у входа лежали мои маленькие радости: кусок дорогого сыра с плесенью, который я позволяла себе раз в месяц, нарезка сырокопчёной колбасы, багет и бутылка красного полусладкого. Я предвкушала вечер в одиночестве, как вдруг, ещё в подъезде, услышала голоса. Громкие, чужие, они доносились из-за моей двери.
Сердце ёкнуло. Я знала эти голоса. Света. И, судя по басовитому гулу, её муж Андрей. Мы не виделись с ними, наверное, месяца три, и я совсем не была готова к гостям. Тем более к этим.
Они сидели на лавочке у подъезда и курили, когда я подходила, но я надеялась, что они меня не заметят. Не заметили. А теперь вот уже влезли в квартиру? Я сунула ключ в замочную скважину, с трудом провернула его в тугом замке. Дверь распахнулась, и меня окатило волной прокуренного воздуха и запаха жареной картошки.
— О, Маринка пришла! А мы тут уже с порога, думали, ты уж не идёшь! — Света стояла в моих тапках, тех самых, старых, которые я обычно оставляю для грязи. На ней был длинный вязаный кардиган, под которым угадывался бесформенный спортивный костюм. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами синева.
Андрей сидел на кухне. Я увидела его через открытую дверь. Он уже расположился по-хозяйски: локти на столе, в руке дымится моя любимая кружка, из которой я пью чай по утрам. Перед ним стояла початая бутылка пива, которую они, видимо, принесли с собой.
— Света, привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А вы чего это? Я не ждала никого.
— А мы мимо шли, — Света махнула рукой, словно это всё объясняло. — Андрюха с работы пораньше, вот и решили тебя навестить. А ты всё работаешь, всё бухгалтерия твоя. Скисли там совсем, небось? Иди, раздевайся, давай, проходи. Мы там картошки нажарили, у тебя лучок был.
Я разулась, поставила пакет с продуктами на тумбочку в прихожей и прошла на кухню. Андрей даже не встал. Кивнул мне, как старой знакомой, и отхлебнул из кружки.
— Здорова, Марин. А у тебя чай хороший. Мятный, что ли?
— Мятный, — сухо ответила я, глядя на сковородку, которая стояла на плите. Картошка уже подгорала, по краям присохла чёрная корочка. На столе валялись огрызки лука, шелуха, раскрошенный хлеб.
— Свет, а где ты лук взяла? У меня вроде не было, — спросила я, хотя прекрасно знала, что был. Две луковицы лежали в ящике для овощей, я собиралась сделать салат завтра.
— Да нашла я, у тебя в холодильнике, под морозилкой, — беспечно ответила Света. — Ты не жмись, мы ж не чужие. Садись с нами. Или ты будешь?
Она кивнула на пакет, который я оставила в прихожей. Я замешкалась. Мне совсем не хотелось делиться своим сыром и вином с Андреем, от которого за версту несло перегаром и какой-то застарелой, въевшейся в одежду кислятиной. Но и выставить их за дверь было неловко. Мы же выросли вместе.
— Я, наверное, попозже, — пробормотала я. — Устала очень. Вы ешьте, я в комнате посижу.
Я хотела тихонько забрать пакет и уйти в свою комнату, запереться и сделать вид, что меня нет. Но не успела. Света, которая всегда отличалась бойкостью, сама вышла в прихожую.
— Да ладно тебе, Марин, чего ты как чужая? Иди, посидим, вспомним молодость... — Она говорила и одновременно заглядывала в мой пакет. Я стояла в двух шагах и видела, как её глаза цепко скользят по упаковкам.
Наступила тишина. Света вытащила сыр. Покрутила его в руках. Потом колбасу. Потом багет. И, наконец, бутылку вина.
— Это что? — спросила она таким голосом, будто нашла в моём пакете дохлую крысу.
— Свет, это моё, — я попыталась забрать пакет, но она не отдавала.
— Я вижу, что твоё. — Она подняла на меня глаза. В них было что-то странное. Не обида, нет. Какая-то злая, колючая усмешка. — А это для кого? Для нас, что ли?
— Свет, я не знала, что вы придёте. Я купила себе. На ужин.
— Себе? — переспросила она громко, так, что на кухне, видимо, было слышно. — Слышь, Андрюх! Она себе купила! Сыру, колбасы, вина! А нам, значит, картошка сойдёт?
— Свет, прекрати, — тихо сказала я. — Я правда устала. Я не ждала гостей.
— Гостей? — она всплеснула руками, всё ещё держа в одной руке сыр. — Мы теперь для тебя гости? Марина, мы двадцать лет друг друга знаем! Я для тебя кто? Подруга детства или так, прохожая? А это что за поведение?
— Какое поведение? — я чувствовала, как внутри закипает злость. — Я тебя не звала. Ты пришла сама. Я никому ничего не должна.
— Не должна? — Света шагнула ко мне, пакет с сыром и колбасой прижала к груди, как ребёнка. — А помнишь, как я тебя выручала? В девяностом, когда у тебя денег не было на пальто, кто тебе свои сапоги отдал? Я! А кто с тобой ночами сидел, когда ты из-за этого козла Витьки рыдала? Я! А теперь, значит, мы гости незваные? Сыра на нас не напасёшься?
— Света, отдай пакет, — мой голос дрогнул. Мне стало стыдно. Стыдно за эту сцену, за то, что Андрей всё слышит, за то, что я вообще когда-то считала эту женщину подругой. Но и обидно было до слёз.
— Почему ты еды только на себя купила? — заявила подруга, заглянув в мой пакет, и в её голосе зазвенели истерические нотки. — Такие гости нам не нужны! Мы, значит, не заслужили? Мы хуже? Мы с Андрюхой, значит, объедки будем есть, а ты тут с вином и сыром рассядешься?
Из кухни вышел Андрей. Он стоял в дверном проёме, покачиваясь, и смотрел на нас мутным взглядом.
— Светка, чего орёшь? Дай людям поесть спокойно. Марин, ты иди, не обращай внимания, у неё настроение плохое, — сказал он, но в его голосе не было поддержки. Одна усталость.
— Молчи, пьянь! — рявкнула на него Света. — Из-за тебя всё! Из-за тебя мы по чужим углам шляемся, потому что дома сидеть с тобой тошно! А она, видите ли, сыр себе покупает!
Я не выдержала. Я вырвала пакет из рук Светы. Сыр выпал и покатился по полу, остановился у ножки тумбочки. Колбаса шлёпнулась рядом.
— Уходите, — сказала я тихо. — Прямо сейчас. Уходите.
Света замерла. Андрей хмыкнул и побрёл на кухню за своей курткой. Повисла тяжёлая, липкая тишина, в которой было слышно только, как гудит холодильник.
— Ну и пожалуйста, — наконец выдохнула Света. Она нагнулась, подняла сыр и, не глядя, сунула его обратно в пакет. — На, подавись. Знаешь что, Марина? Зазналась ты в своей двушке. Добра нажила, а душа пустая. Смотри, не подавись одиночеством. Подавись своим сыром.
Она швырнула пакет мне под ноги. Андрей вышел из кухни, накинул куртку прямо на плечи, не попадая в рукава. Света растолкала его, первой выскочила за дверь. Он потянулся следом, на пороге обернулся:
— Ты это... Марин, не серчай. Она не со зла. Жизнь у нас тяжёлая.
Я ничего не ответила. Дверь захлопнулась. Я стояла в прихожей и смотрела на пакет, валяющийся на полу. Из него выкатился багет. Сыр опять выпал и теперь лежал на грязном коврике, присыпанный песком, который они нанесли с улицы.
Я подняла его. Смахнула песок. Руки тряслись. Я прошла на кухню, села на табуретку и уставилась на подгоревшую картошку. На стол, залитый пивом. На окурки, которые кто-то (Света? Андрей?) затушил прямо в мою пепельницу, хотя я не курю.
Я сидела и смотрела на этот разгром. Слёзы душили, но не выходили наружу. Вместо них внутри разрасталась тяжёлая, холодная пустота. Я вспоминала, как мы были детьми. Как бегали в одном дворе, как делили мороженое на двоих, как она, Светка, лечила моего котёнка, когда тот поранил лапу. И как потом, двадцать лет назад, она увела у меня Андрея. Вот этого самого, пьяного, опустившегося Андрея. Я тогда проплакала неделю, а она пришла и сказала: «Марин, ты прости, любовь у нас. Ты же подруга, ты поймёшь». Я поняла. Простила.
А теперь? Теперь она приходит в мой дом и тычет меня носом в кусок сыра.
Я встала, выключила плиту, сковородку с пригоревшей картошкой поставила в раковину. Зачем-то начала собирать со стола. Руки двигались сами, а мысли были далеко. Я вспомнила маму. Она всегда говорила: «Марина, не водись ты с ними. Светка хитрая, она тебя использует». А я не слушала. Мама умерла пять лет назад, и теперь я особенно остро чувствовала, как мне её не хватает.
В дверь позвонили. Сердце подпрыгнуло и ухнуло вниз. Неужели вернулись? Я подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной площадке стояла баба Нина. Свекровь Светы. Маленькая, сухонькая старушка в тёмном платке, с авоськой в руке, из которой торчали зелёные перья лука.
Я открыла.
— Здравствуй, Маринушка, — запела она тонким, скрипучим голоском. — А мои-то тут были? Света с Андрюшей? Я им говорю: сходите к Марине, проведайте, а они, поди, уже набедокурили?
Я вздохнула и посторонилась, пропуская её в прихожую.
— Были, баб Нин. Уже ушли.
— Ох, беда с ними, беда, — причитала она, проходя на кухню и цепко оглядывая беспорядок. — Андрюша-то пьёт горькую, Светка вся извелась. А ты одна всё, Мариночка? — она уселась на табуретку, сложила руки на коленях и уставилась на меня своими блёклыми, выцветшими глазами.
— Одна, — ответила я, вытирая стол тряпкой.
— А что ж ты замуж-то не вышла? Вон какая видная, работаешь хорошо, квартира своя, — она говорила это сладким, сочувственным голосом, но от него у меня по спине побежали мурашки. — А вот Светка наша, хоть и с мужиком проблемным, да при семье. Дочку вырастила, внук скоро будет. А ты всё в бухгалтерии своей, наверное, озлобилась уже? От работы-то люди черствеют. Нету в тебе теплоты, Марина. Не потому ли ты и гостей не жалуешь, и еду только для себя покупаешь?
Я замерла с тряпкой в руках. Медленно повернулась к ней.
— Баб Нин, вы откуда знаете про еду?
Она хитро прищурилась:
— Так Светочка звонила, плакала в трубку. Говорит, пришли мы к Марине, а она нас чуть не выгнала. Сыра пожалела. Сыра, Марина! Неужели тебе для старых друзей куска жалко?
Меня затрясло. Вот так, значит. Света уже успела обзвонить всех, выставить меня жадной дурой.
— Баб Нин, я никого не выгоняла. Я просто попросила их уйти, потому что устала. И сыр я купила себе. На свои деньги. Я имею на это право.
— Имеешь, конечно, имеешь, — закивала баба Нина, но в её глазах читалось: «Оправдывается, значит, правда есть». — Только ты не сердись на них. Они люди простые, неучёные. У них жизнь тяжёлая. А ты вот одна живёшь, ни заботы, ни хлопот. Тебе и не понять, каково это — мужа пьяного успокаивать, долги его отдавать. Ты ж у нас умница, всё при себе, всё при деньгах. Квартира трёшка-то?
— Двушка, — поправила я, чувствуя, как внутри закипает злость. Её приторное сочувствие было хуже Светиных криков.
— И двушка хлеб, — вздохнула старуха. — Моя-то комната в коммуналке двадцать метров. А Светка с Андрюшей в ипотечной однушке ютятся. Вот и завидует она тебе, Мариночка. Завидует, потому и злится. А ты не держи зла. Ты лучше помоги им. Чем богата, как говорится...
Я смотрела на неё и понимала, что меня разыгрывают как по нотам. Сначала Света с криком, теперь свекровь с жалостью. Обработать меня хотят. Расколоть на помощь.
— Баб Нин, — твёрдо сказала я. — Я никому ничего не должна. Света сама выбрала свою жизнь. И мужа сама выбирала. Я ей помогала, сколько могла. Но лезть ко мне в дом и учить меня жить я не позволю никому.
Баба Нина поджала губы, встала, поправила платок.
— Ну, как знаешь, Марина. Как знаешь. Только не зарекайся. Жизнь длинная, всякое бывает. Может, и ты ещё попросишь о помощи. А мы, глядишь, и не подадим. Не по-людски это — от близких отворачиваться.
Она ушла, даже не попрощавшись, только дверь тихо скрипнула. Я осталась одна в наступившей тишине. Посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Вечер, который должен был быть моим, был испорчен окончательно.
Я подняла с пола пакет, вытряхнула сыр, колбасу, багет. Сыр был в мелком мусоре. Я промыла его под краном, завернула обратно в упаковку. Вино стояло на тумбочке, нетронутое.
Я прошла в комнату, села на диван и уставилась в стену. В голове крутились слова Светы: «Подавись своим сыром». И слова бабы Нины: «Озлобилась ты, Марина». Может, они правы? Может, я правда стала чёрствой? Но почему я должна раздавать то, что заработала потом и кровью, тем, кто даже спасибо сказать не умеет?
Я взяла телефон. На экране высветилось сообщение от Светы: «Тварь неблагодарная. Чтоб ты одна сдохла в своей халупе».
Я выключила телефон, легла на диван и закрыла глаза. Слёзы всё-таки потекли. Но это были слёзы не обиды, а какой-то горькой, безысходной усталости. От этой дружбы, от этих скандалов, от этой жизни, где даже кусок сыра становится поводом для войны.
Я проснулась от того, что затекло плечо. Телефон, на котором я так и заснула, врезался в ключицу. В комнате было серо и тихо, только где-то за стеной капала вода из крана. Я села на диване, потёрла лицо ладонями. Голова гудела, будто с похмелья, хотя я не пила ни капли. Вчерашний вечер навалился тяжёлым осадком: крики Светы, причитания бабы Нины, сыр, валяющийся на полу.
Я взяла телефон. Экран не загорался — села батарея. Нащупав провод, воткнула в розетку и подождала минуту. Когда телефон ожил, я увидела пропущенных вызовов. Семь штук. Все с незнакомого номера, городского.
Сердце тревожно ёкнуло. Кто мог звонить в субботу с утра пораньше? Я нажала перезвонить. После длинных гудков ответил сухой женский голос:
— Агентство недвижимости «Гарант», слушаю вас.
Я растерялась.
— Здравствуйте. Мне звонили с этого номера. Несколько раз. Я Марина Николаевна, квартира на Южной, двадцать три.
— Ах да, Марина Николаевна, — голос стал чуть живее. — Вас беспокоит Елена, мы занимаемся вашим вопросом по заявке от Светланы Викторовны. Нам нужно уточнить, когда вы сможете подъехать для оценки квартиры?
— Какой оценки? — я даже села прямо. — Что значит, по заявке от Светланы Викторовны? Вы о чём?
В трубке повисла пауза. Потом женщина осторожно сказала:
— Простите, возможно, произошла ошибка. У нас в работе заявка на оценку рыночной стоимости вашей квартиры. Заказчик указала, что является вашим родственником и действует с вашего согласия. Разве это не так?
У меня пересохло во рту.
— Никакого согласия я не давала. Светлана — моя знакомая. С чего она вообще взялась оценивать мою квартиру?
— Понимаете, — голос женщины зазвучал виновато, — она предоставила копии документов, справку из ЖЭКа о составе семьи, сказала, что вы планируете продажу, а она помогает. Мы обязаны были проверить, но она так уверенно всё оформила. Я перезвоню позже, разберусь.
— Подождите, — остановила я. — А справка из ЖЭКа? Что за справка?
— О том, что вы проживаете одна и не состоите на учёте у психиатра. Знаете, это стандартная процедура при сделках, чтобы подтвердить дееспособность.
Я молчала, переваривая услышанное. Света ходила в ЖЭК и собирала на меня какие-то справки. Зачем?
— Марина Николаевна, вы там? — спросила женщина.
— Я здесь. Скажите, а когда она это всё подавала?
— Три дня назад. В среду. Я думала, вы в курсе. Простите, я перезвоню.
Она отключилась. Я сидела на диване, сжимая телефон, и смотрела в одну точку. Три дня назад. В среду Света уже собирала на меня документы. А в пятницу пришла «мимоходом» с мужем и устроила скандал из-за сыра. Это не случайность. Это было специально.
Я вскочила и заметалась по комнате. Зачем ей оценка моей квартиры? Что она задумала? Мысли путались, но одна догадка была такой страшной, что я гнала её прочь. Нет, не может быть.
Одевалась я наспех, не чувствуя рук. Надо было ехать на кладбище. К маме. Только там, у неё, я могла хоть немного успокоиться и подумать.
Дорога заняла час. Автобус, потом маршрутка, потом пешком через поле. Субботнее утро выдалось серым, небо затянуло низкими тучами, ветер гонял по дорожкам прошлогодние листья. На кладбище было пусто и тихо, только вороны сидели на голых ветках и каркали хрипло, словно кашляли.
Мамин холмик я нашла сразу. Прошла по знакомой тропинке, свернула направо, где старая берёза склонилась над оградкой. Металлический столик, скамейка, венок из искусственных цветов, который я поставила на Родительский день. Присела на скамейку, провела рукой по холодному граниту.
— Мам, — сказала я вслух. — Ты была права. Светка совсем с ума сошла. Что мне делать, ума не приложу.
Тишина была мне ответом. Только ветер шелестел в пожухлой траве.
— Здравствуй, Мариночка.
Я вздрогнула и обернулась. Рядом со мной стояла тётя Зина. Мамина соседка с прежней квартиры, ещё с тех времён, когда мы жили в старом доме перед сносом. Маленькая, сутулая, в тёмном пальто и вязаном платке поверх седых волос. В руках она держала авоську с пучком жёлтых цветов — наверное, тоже к кому-то пришла.
— Тётя Зина, — выдохнула я. — Вы меня напугали.
— А я гляжу, сидит кто-то, вроде знакомая. Дай, думаю, подойду. Ты к матери? — она кивнула на холмик. — Царствие ей небесное. Хорошая женщина была. Мы с ней сколько лет душа в душу прожили.
Я посторонилась, освобождая место на скамейке. Тётя Зина тяжело опустилась рядом, положила сумку на колени и уставилась на памятник своими выцветшими, но всё ещё живыми глазами.
— Тяжело тебе без неё, поди? — спросила она.
— Тяжело, — кивнула я. — Особенно сейчас.
— А что случилось-то? — она повернулась ко мне, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, внимательное. — На тебе лица нет. Аль беда какая?
Я помялась. Но тётя Зина всегда была своей, маминой подругой. Они с мамой через многое прошли, вместе работали на заводе, вместе в очередях выстаивали. Если кто и знал нашу семью, так это она.
— Тёть Зин, вы Светку помните? Подругу мою?
— Светку-то? — тётя Зина нахмурилась. — Как не помнить. Лиховка она. Мать твоя всегда говорила: не водись ты с ней.
— Так вот она сейчас квартиру мою оценивать вздумала. Через агентство. Документы какие-то в ЖЭКе собрала. Я понять не могу, зачем.
Тётя Зина вдруг подобралась вся, даже пальцы на сумке побелели.
— Оценивать, говоришь? — переспросила она тихо. — А справок про психиатра не спрашивали?
Я вздрогнула.
— Спрашивали. Откуда вы знаете?
Тётя Зина отвернулась и долго молчала, глядя куда-то в сторону, на покосившиеся кресты. Потом тяжело вздохнула.
— Не зря я сюда сегодня пришла. К мужу своему пришла, царствие небесное, душу излить. А тут ты. Видно, сам господь свёл.
— Тёть Зин, о чём вы? — я похолодела от её тона.
Она повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. Взгляд у неё был странный — жалостливый и одновременно виноватый.
— Марина, я тебе сейчас такое скажу... Ты только не вини мать. Она хорошей быть хотела. Для всех хорошей.
— Что скажете? — сердце колотилось уже где-то в горле.
— Про отца Светкиного. Про Николая. Помнишь его?
Я кивнула. Смутно, но помнила. Высокий мужчина с громким голосом, который всегда приносил на праздники солёные огурцы в трёхлитровой банке. Он погиб, когда мы были совсем маленькими. Светка тогда в первом классе училась, я чуть старше.
— Так вот, не просто он погиб, — тётя Зина понизила голос почти до шёпота. — Он на Севере погиб. На стройке. Они с твоей матерью вместе туда ездили, в командировку от завода. Деньги большие платили, северные. Твоя мать тогда на квартиру копила, на кооператив. А Коля, Светкин отец, он всегда в авантюры лез, лёгких денег искал.
Я слушала, затаив дыхание.
— И случилось там несчастье. Коля сорвался с высоты. То ли леса были плохо закреплены, то ли сам не удержался. Только твоя мать рядом стояла. И он её толкнул. Оттолкнул в сторону, а сам... Сам упал. Прямо на арматуру.
Тётя Зина перекрестилась.
— Царствие небесное рабу Божьему Николаю. Выходит, он твою мать спас. Ценой своей жизни спас.
У меня пересохло во рту.
— А Света? Она знает?
— Знает, — кивнула тётя Зина. — Мать твоя ей всё рассказала. Через год после смерти Коли. Думала, так легче будет. Что, мол, отец у неё герой, людей спасал. И твою мать в том числе. Только легче не вышло. Светка тогда озлобилась. Говорила, что это не она, а твоя мать виновата, что если бы не она, отец бы домой вернулся. Глупость, конечно, но она же дитя была. А дети, они всё остро чувствуют.
Я вспомнила Свету. Её вечную злость, её претензии. И вчерашние слова: «Твоя мать — воровка!».
— А при чём тут квартира? — спросила я.
— А при том, — тётя Зина вздохнула. — После смерти Коли завод выплатил компенсацию. Хорошие деньги, по тем временам огромные. И твоей матери отдельно выплатили, как пострадавшей, потому что она рядом стояла, травму получила, сотрясение. Так вот, на эти деньги она квартиру и купила. На свои и на Колины. Выходит, Светкина доля там есть. Только официально никак это не оформлено. Твоя мать потом много лет Светке помогала, то деньгами, то вещами, совесть мучила. А Светка всё равно зло держала. Считала, что ты в её квартире живёшь.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Перед глазами всё плыло. Квартира, где я выросла, оказалась полита слезами подруги. И кровью её отца.
— Тётя Зина, — выдавила я. — Это правда? Всё точно?
— Мне мать твоя сама рассказывала, — ответила она. — Плакала, каялась. Говорила, что если бы знала, что так выйдет, ни за что бы на Север не поехала. Да и Коля... он выпивал тогда. Может, если бы трезвый был, ничего бы и не случилось. Да что теперь гадать.
Я встала со скамейки. Ноги не слушались. Сделала шаг, другой, остановилась. В голове крутилось одно: Света права. Хоть и злая, хоть и крикливая, но права. Часть этой квартиры — её. По справедливости — её.
— Ты куда, Марина? — окликнула тётя Зина. — Ты не горячись. Я тебе не для того сказала, чтобы ты себя винила. Твоей вины тут нет. Ты дитя тогда было.
— Я к Свете поеду, — ответила я. — Надо поговорить.
— Ох, не надо, — покачала головой тётя Зина. — Не примет она твоего разговора. Озлоблена она. С мужем пьяницей, с жизнью тяжёлой. Она в тебе врага видит. А врага словами не успокоишь.
Но я уже не слушала. Я шла к выходу с кладбища, путаясь в траве, спотыкаясь о корни. Надо было ехать. Сейчас же. Пока не передумала.
В маршрутке я всё время смотрела в окно, но ничего не видела. Перед глазами стояло Светино лицо. И мамино. И чужое лицо мужчины, которого я почти не помнила, но который, оказывается, дал мне жизнь второй раз, ценой своей.
Дома я набрала Светин номер. Трубку не брали. Я набрала снова, и снова. На пятый раз ответили.
— Чего тебе? — голос Светы был глухой, словно она плакала или пила.
— Света, нам надо встретиться. Прямо сейчас. Я у тебя буду через полчаса.
— А с чего это? — в её голосе прорезалась привычная злость. — Сыра захотелось принести? Так не надо, мы люди простые, нам и картошки хватит.
— Света, не надо. Я серьёзно. Я про отца твоего знаю.
В трубке повисла тишина. Такая долгая, что я подумала — отключилась.
— Ты откуда знаешь? — спросила она наконец, и голос у неё был совсем другой. Хриплый, напряжённый.
— Тётя Зина рассказала. На кладбище. Я сейчас приеду.
— Не надо, — резко сказала Света. — Сама приду. Жди.
И бросила трубку.
Я ждала. Стояла у окна и смотрела на пустую улицу. Минут через двадцать в подъезде загрохотали шаги. Звонок был короткий, злой. Я открыла дверь.
Света стояла на пороге. Без косметики, бледная, под глазами круги. Волосы нечёсаные, кофта на пуговицах застёгнута криво. Она вошла, не разуваясь, прошла на кухню и села на тот самый стул, где вчера сидел Андрей.
— Говори, — сказала она.
Я села напротив.
— Света, я всё знаю. Про Север, про твоего отца, про деньги. Тётя Зина рассказала.
Света усмехнулась криво.
— Тётя Зина. Много она знает. Она знает, как твоя мать моему отцу в ноги кланялась? Как прощения просила? Как я сама это видела?
Я опешила.
— Ты видела?
— А ты думала, я маленькая была, ничего не помню? — Света подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но голос был жёсткий. — Я помню. Всё помню. Как мать ревела ночами, как мы с тобой в одном дворе росли, а я знала, что ты в квартире живёшь, за которую мой отец жизнью заплатил. Твоя мать меня подкармливала, то пирожок сунет, то рубль. А я брала и ненавидела. И тебя ненавидела. За то, что ты есть, за то, что живая, за то, что у тебя отец живой, хоть и бросил вас.
Я молчала. Слова кончились.
— А ты знаешь, что моя мать после смерти отца чуть с ума не сошла? — продолжала Света. — Работу потеряла, пить начала. Меня бабка поднимала. А твоя мать — она героиня. Она квартиру получила, на Северах заработала. И совесть её мучила, да только легче мне от этого не было.
— Света, прости, — выдохнула я. — Я не знала. Я правда не знала.
— А что толку, что не знала? — она встала, оперлась руками о стол. — Ты сейчас узнала и что? Квартиру мне отдашь? Или деньгами поделишься? Или, может, на улицу пойдёшь, раз я тут пострадавшая?
Я смотрела на неё и понимала: она права. И не права одновременно. Но как это объяснить?
— Я не знаю, Света. Мне надо подумать.
— Думай, — она пошла к выходу. — Только знай: я уже всё решила. Квартира эта по справедливости моя. Или хотя бы половина. И я её через суд заберу. А твоя мать, пусть земля ей пухом, была воровкой. Чужим добром попользовалась и меня же виноватой выставила.
— Не смей так про маму! — крикнула я. — Она тебе помогала! Все эти годы помогала!
— Помогала, — Света обернулась в дверях. — Чтоб совесть замазать. А я эти подачки помню. И не простила. Ни её, ни тебя. Так что готовься, Марина. Война будет.
Дверь хлопнула так, что посыпалась штукатурка с косяка. Я осталась одна. Стояла посреди кухни и смотрела на стол, за которым только что сидела женщина, которую я считала подругой. А оказалось — врагом. Злейшим врагом, который ждал своего часа двадцать лет.
Я подошла к окну. Света быстро шла по двору, размахивая руками, споткнулась, чуть не упала, выругалась и пошла дальше. Я смотрела ей вслед, и внутри было пусто и холодно.
Война. Она сказала — война.
А я вдруг подумала: может, она и права? Может, это и есть расплата за мамину тайну? Только почему платить мне? Я же ничего не знала.
Телефон зажужжал. Сообщение от тёти Зины: «Не ходи к ней, Марина. Беды не оберёшься. Она сейчас на всё пойдёт. У ней муж пьющий, денег нет, злости много. Берегись».
Я убрала телефон в карман и села на пол, прямо у окна. Прислонилась спиной к холодной батарее и закрыла глаза. В голове крутилось одно: как жить дальше, если прошлое, о котором ты не знал, вдруг наваливается на тебя всей своей тяжестью? И как делить то, что не делится? Квартиру, память, вину.
Неделя пролетела как один длинный, тяжёлый день. Я ходила на работу, возвращалась домой, смотрела в окно и ждала. Сама не знала чего. Нового звонка от Светы? Ещё одной страшной тайны? Или просто конца этой нервотрёпке.
В среду утром, когда я собиралась на работу, в дверь позвонили. Почтальонша, пожилая женщина в синей форменной куртке, протянула мне заказное письмо. Я расписалась, закрыла дверь и долго смотрела на конверт с гербовой печатью. Судебная повестка.
Света подала иск. О выселении.
Я села прямо в прихожей на табуретку, перечитала бумагу три раза, пытаясь вникнуть в казённые фразы. «Истица Светлана Викторовна Соколова... о признании права собственности в порядке наследования... о выселении ответчика из жилого помещения...» Дальше шли ссылки на какие-то статьи, на старые заводские документы, на свидетельские показания.
Значит, не пожалела. Значит, правда война.
До суда оставалось пять дней. Я позвонила на работу, сказала, что заболела. Потом набрала номер тёти Зины. Она ответила не сразу, голос был сонный, но когда я сказала про повестку, она мгновенно проснулась.
— Охти мне, — запричитала она. — Доигралась Светка. А ты что теперь делать будешь?
— Не знаю, тёть Зин. Может, адвоката нанять? У меня сбережения есть, небольшие.
— Адвоката? — она подумала. — Тут, Марина, не в адвокате дело. Тут в документах правда. Светка на старые заводские бумаги ссылается. Там, может, и есть что. Я помню, твоя мать что-то подписывала после смерти Коли. Бумагу какую-то. Но что именно — не скажу. Не в курсе я.
— А кто может знать?
— В суде и узнаешь, — вздохнула тётя Зина. — Ты, Марина, не бойся. Твоей вины тут нет. И квартира твоя по документам. А Светка... Она от злости дурит. Может, одумается ещё.
Не одумалась.
В понедельник утром я пришла в суд. Маленькое серое здание на окраине города, узкие коридоры, скамейки, на которых сидели люди с такими же потерянными лицами, как у меня. Я нашла нужный зал заседаний, вошла. Света уже была там. Сидела на первой скамье, рядом с ней — молодой парень в дорогом костюме, с планшетом в руках. Адвокат, поняла я. Небось, за деньги наняла. Последние, наверное, отдала.
Света взглянула на меня мельком и отвернулась. Я села сзади, через ряд. Руки дрожали, я спрятала их в карманы пальто.
Судья вошёл ровно в десять. Женщина средних лет, с усталым лицом и строгим пучком на затылке. Она пролистала дело, подняла очки на лоб и посмотрела на нас.
— Истица Соколова Светлана Викторовна, ответчик... — она сверилась с бумагами, — Петрова Марина Николаевна. Стороны явились. Слушание объявляется открытым.
Дальше началось то, что я с трудом понимала. Адвокат Светы встал и заговорил гладко, как по писаному. Он сыпал датами, ссылками на какие-то акты, на показания свидетелей, которых я никогда не видела. Говорил, что мой покойный отец не имеет отношения к квартире, что квартира была куплена на средства завода в качестве компенсации за гибель работника, а значит, является наследственным имуществом, на которое имеет право дочь погибшего. То есть Света.
Я слушала и чувствовала, как подкашиваются ноги. Это же неправда. Мама сама копила, сама собирала. Но документы? Какие у меня документы? Мамины сберкнижки давно уничтожены, квитанции не сохранились.
Судья подняла руку, останавливая адвоката.
— Истица, вы подтверждаете, что ваши требования основаны на устных договорённостях и свидетельских показаниях? Письменных доказательств у вас нет?
Света встала. Бледная, с красными пятнами на щеках.
— Есть свидетели, ваша честь. Соседи, которые помнят, как моя мать рассказывала про деньги. И тётя Зина, которая всё знает.
— Тётя Зина — это Зинаида Ивановна Ковалёва? — уточнила судья, заглядывая в бумаги.
— Да, — кивнула Света.
— Она вызвана?
— Она в списке свидетелей.
Судья вздохнула.
— Хорошо. Заслушаем свидетелей. Но сначала я предлагаю сторонам мировое соглашение. — Она посмотрела на нас поверх очков. — Конфликт у вас, судя по материалам дела, давний. Имеет смысл договориться полюбовно, не доводя до крайностей.
Света дёрнулась было что-то сказать, но адвокат тронул её за руку и шепнул что-то на ухо. Она села, сжав губы.
Судья обратилась ко мне:
— Ответчик, вы готовы к переговорам?
Я встала. Голос дрожал, но я постаралась говорить твёрдо.
— Я готова, ваша честь. Я не хочу судиться. Я предлагаю Светлане половину квартиры. По справедливости. Я узнала недавно историю с её отцом, и я понимаю, что она имеет право.
В зале повисла тишина. Света смотрела на меня так, будто я ударила её. Адвокат быстро зашептал ей что-то, но она отмахнулась.
— Половину? — переспросила судья. — Истица, вы согласны?
Света встала, оперлась руками о стол перед собой. Я видела, как у неё трясутся пальцы.
— Не согласна, — сказала она громко, на весь зал. — Половина — это не справедливость. Это подачка. Эта квартира целиком должна быть моей. Моя мать после смерти отца с ума сошла, я в нищете росла, а она, — Света ткнула пальцем в меня, — она в тепле и сытости жила. И сейчас живёт. Сыры дорогие покупает, вино пьёт, а мне, значит, половину? Не надо мне половины. Всё или ничего.
— Истица, вы понимаете, что в случае отсутствия письменных доказательств суд может отказать в иске? — строго спросила судья.
— Понимаю, — отрезала Света. — Но у меня есть свидетель. И не один.
Судья покачала головой, но спорить не стала.
— Объявляется перерыв до завтра. Завтра заслушаем свидетелей. Сторонам подготовить вопросы.
Я вышла из зала как в тумане. В коридоре ко мне подошла женщина — незнакомая, пожилая, с добрым лицом.
— Марина, дочка, — сказала она тихо. — Я Таисия Петровна, мы с твоей матерью в одном цехе работали. Я за тебя пришла показания дать. Ты не бойся, я всё расскажу, как было. Твоя мать эти деньги честно заработала.
У меня слёзы навернулись на глаза.
— Спасибо, Таисия Петровна. Спасибо большое.
— Не за что, — она погладила меня по руке. — Только Светка эта... Она не отступится. Я её знаю. Упёртая, как бык. И злая. Ты осторожней будь.
Домой я вернулась разбитая. Легла на диван и пролежала до вечера, глядя в потолок. Мысли были тяжёлые, липкие. Всё или ничего. Света хочет всё. А я? Чего хочу я? Мира? Справедливости? Или просто чтобы меня оставили в покое?
Телефон зазвонил поздно, около одиннадцати. Светин номер.
Я взяла трубку.
— Слушаю.
— Марин, выйди, — голос Светы был пьяный, заплетающийся. — Я у подъезда. Выйди, поговорим.
— Света, поздно уже. И ты пьяна. Давай завтра, в суде.
— Не хочешь выходить? — она засмеялась нехорошо. — Боишься? Правильно боишься. Я тебе не тётя Зина, я по-другому разговаривать буду.
Я положила трубку. Минуту сидела, прислушиваясь. Тишина. Потом с улицы донёсся крик:
— Марина! Выходи, паскуда!
Я подошла к окну, отодвинула штору. Внизу, у подъезда, стояла Света. Раскачивалась, держалась за столб. Рядом с ней маячил Андрей, пытался её успокоить, тянул за руку. Она вырывалась и кричала.
Я накинула куртку, вышла на лестничную клетку и спустилась вниз. Открыла дверь подъезда, шагнула наружу.
— Чего ты орёшь? — спросила я устало. — Людей позоришь.
— Я позорю? — Света рванулась ко мне, Андрей едва успел перехватить её за плечи. — Ты меня позоришь! Ты, воровка! Всю жизнь мою украла, квартиру украла, отца моего убила! А теперь ещё и половину предлагаешь? Да подавись ты своей половиной!
— Света, успокойся, — Андрей пытался говорить мирно, но она оттолкнула его.
— Не лезь! Ты вообще кто? Ты алкаш, ты мне не указ!
Она подошла ко мне вплотную. От неё разило перегаром и какой-то дешёвой парфюмерией.
— Слушай сюда, Марина. Завтра в суде твоя тётя Зина скажет то, что я велю. А если не скажет, я ей такое устрою...
— Ты что, угрожаешь мне? — я сделала шаг назад.
— А хоть бы и угрожаю, — она усмехнулась. — Думаешь, я шучу? Я двадцать лет ждала. Двадцать лет смотрела, как ты живёшь в моей квартире, жрёшь мою еду, носишь моё счастье. И теперь ты мне половину?
— Света, я не знала про твоего отца, — сказала я. — Если бы знала, может, всё по-другому было бы. Но я не виновата. Я ребёнком была.
— Все вы не виноваты, — прошипела она. — Твоя мать тоже не виновата была. А я виновата? Чем я виновата, что мой отец погиб? Чем я виновата, что моя мать спилась? Чем я виновата, что я за алкаша замуж вышла, потому что больше никто не брал? Я, может, другой жизни хотела! Как у тебя! Чтобы квартира своя, чтобы работа приличная, чтобы сыр с вином по пятницам! А у меня что? Ипотека, муж пьяница, свекровь-змея!
Она почти кричала, и в голосе её было столько боли, что у меня сердце сжалось.
— Света, я понимаю...
— Ничего ты не понимаешь! — перебила она. — Тебе хорошо, ты сытая, довольная, одинокая, но сытая. А я голодная. Не хлебом — жизнью голодная. И мне твоя половина не нужна. Мне всё нужно. Всё, что по праву моё.
Она резко развернулась и пошла прочь. Андрей потопал за ней, на ходу обернулся, виновато пожал плечами. Я осталась стоять у подъезда, глядя им вслед. Ночь была холодная, ветреная. Где-то лаяла собака, хлопали форточки.
Я вернулась в квартиру, но уснуть не могла. Ворочалась до утра, а в голове крутилось Светино: «Голодная не хлебом — жизнью». И страшно было не за себя. Страшно было за неё. Потому что такая голодная, если дорвётся до еды, не остановится. Пока всё не сожрёт.
Утром я встала разбитая, выпила крепкого чаю и поехала в суд. В зале было полно народу. Тётя Зина сидела на скамье, поджав губы, рядом с ней Таисия Петровна и ещё какие-то пожилые люди, которых я не знала. Света была с адвокатом, бледная, с красными глазами. Видно, тоже не спала.
Судья объявила заседание открытым и вызвала первого свидетеля. Им оказался пожилой мужчина, бывший начальник цеха, где работали мама и Светин отец. Он говорил долго, путано, вспоминал, что были какие-то разговоры про компенсацию, но точно ничего не знал.
Потом вызвали тётю Зину. Она вышла, перекрестилась на угол, где висела икона, и села на стул перед судьёй.
— Свидетель, вы готовы давать показания? — спросила судья.
— Готова, матушка, — кивнула тётя Зина. — То есть, ваша честь.
— Расскажите, что вам известно о происхождении денег, на которые была приобретена квартира ответчика.
Тётя Зина вздохнула, помолчала, собираясь с мыслями.
— А то и известно, что Маринина мать, Анна Петровна, царствие ей небесное, всю жизнь на квартиру копила. Она на Севера ездила, в командировки, деньги там получала хорошие. И с Колькой, со Светкиным отцом, они вместе ездили. А Колька там и погиб. Несчастный случай.
— А компенсация? Заводу выплатили компенсацию?
— Выплатили, — кивнула тётя Зина. — Только та компенсация Светкиной матери пошла. А Анна Петровна свои деньги на квартиру собирала, отдельно. Она мне сама говорила: «Зина, я десять лет горбатилась, чтобы эту двушку выкупить». И документы у неё были, я сама видела. Сберкнижки, квитанции.
Света дёрнулась, вскочила.
— Врёт она! Подкупили её!
— Тишина в зале! — судья стукнула молоточком. — Истица, сядьте. Если будете нарушать порядок, удалю.
Света села, но вся кипела, сжимала кулаки.
— У вас есть вопросы к свидетелю? — спросила судья у адвоката.
Тот встал, поправил галстук и подошёл к тёте Зине.
— Скажите, свидетель, а вы можете подтвердить свои слова документально? Хоть какими-то бумагами?
— Какие бумаги, мил человек? — тётя Зина развела руками. — Годы прошли. Марина тогда девчонкой была, я и не думала, что пригодится.
— То есть вы ничего не можете доказать, — резюмировал адвокат. — Только слова. А слова, как известно, к делу не пришьёшь.
— А ты не хами, — вдруг осерчала тётя Зина. — Я семьдесят три года прожила, меня ещё никто словами не попрекал. А что документов нет, так это не я виновата. Это жизнь такая, что документы не хранят. А правда она и без документов есть.
Адвокат усмехнулся и отошёл. Судья что-то записала и вызвала следующего свидетеля. Таисия Петровна повторила примерно то же самое. Потом ещё одна женщина. Все говорили одно: мама копила сама, компенсация за Колину гибель пошла его вдове.
Когда свидетели закончились, судья объявила перерыв до завтра для вынесения решения. Я вышла в коридор, и тут ко мне подскочила Света. Глаза у неё горели бешеным огнём.
— Ты думаешь, если старух своих притащила, то выиграла? — зашипела она. — Не на ту напала. У меня ещё козырь есть.
— Какой козырь? — устало спросила я.
— А такой, — она приблизилась почти вплотную. — Я знаю, где твоя мать документы прятала. Те самые, про которые тётя Зина говорила. Сберкнижки. Там всё видно: когда деньги снимала, когда клала. И если я их найду, они моими станут. Как улики.
— Где? — я похолодела.
— А это уже не твоя забота, — усмехнулась Света. — Ты лучше готовься квартиру освобождать. Или деньгами откупаться. Только у тебя денег таких нет.
Она развернулась и пошла к выходу. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Мамины сберкнижки. Я думала, они потерялись при переезде. Но если Света знает, где они... Если она их найдёт и передаст адвокату...
Я выбежала на улицу, но Светы уже след простыл. Набрала её номер — не берёт. Написала сообщение: «Света, не делай глупостей. Давай встретимся, поговорим». Ответа не было.
Весь вечер я просидела дома, не включая свет. Смотрела в окно, ждала, что она появится. Но улица была пуста. Только фонари горели желтым тусклым светом да ветер гонял по асфальту обрывки газет.
В одиннадцатом часу в дверь позвонили. Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке стояла Света. Одна. Без Андрея. Лицо белое, глаза дикие.
Я открыла.
— Заходи, — сказала я.
Она вошла, не разуваясь, прошла на кухню и села на тот же стул, где сидела неделю назад. Я села напротив.
— Нашла? — спросила я.
— Нашла, — она вытащила из кармана куртки потрёпанную сберкнижку, старую, ещё советского образца. Положила на стол.
Я протянула руку, взяла. Открыла. Мамин почерк, даты, суммы. Всё, как она говорила.
— Откуда? — спросила я.
— У тётки твоей, у Зины, — усмехнулась Света. — Я знала, что она врёт. Что документы есть. Просто не хотела отдавать. А я пришла к ней сегодня, сказала, что если не отдаст, я на неё в суд подам за лжесвидетельство. Она испугалась, отдала.
Я смотрела на сберкнижку и не знала, что сказать. Тётя Зина. Мамина подруга. Врала мне? Зачем?
— Ну что, Марина, — Света встала, оперлась руками о стол. — Теперь видно, кто прав. Тут всё расписано: когда мать твоя деньги получала, когда снимала. И компенсация там тоже видна. Заводские перечисления. Так что завтра в суде я эту книжку предъявлю. И тогда...
— Света, постой, — я тоже встала. — Давай договоримся. Я не хочу войны. Я отдам тебе половину. Оформлю дарственную, как только суд закончится. Только не надо этого всего.
— Поздно, — отрезала она. — Я сказала: всё или ничего.
— А если ничего не получишь? Если судья не примет эту книжку? Если скажет, что она не доказательство?
— Примет, — Света усмехнулась. — Я адвоката наняла, он знает, что делать.
Она пошла к выходу. Я за ней.
— Света, подожди. Ну пожалуйста. Давай по-человечески.
Она обернулась в дверях. В глазах у неё стояли слёзы. Настоящие, не наигранные.
— По-человечески? — переспросила она тихо. — А ты знаешь, что такое по-человечески? Это когда у тебя отец есть. Когда мать не пьёт. Когда ты замуж выходишь за хорошего человека, а не за алкаша, потому что больше никто не позвал. Это когда ты в своей квартире живёшь, а не в чужой, которую тебе подачкой кинули. Вот это по-человечески. А у меня этого не было. И не будет. Так что не надо мне про человеческое.
Она открыла дверь, шагнула на лестничную площадку. Я вышла следом, хотела ещё что-то сказать, остановить. Но она уже побежала вниз по ступенькам, громко топая.
— Света!
Она не остановилась. Я рванула за ней. Лестница была старая, ступеньки крутые, перила шаткие. Я бежала и кричала:
— Стой! Света, стой!
Она уже была на полпролёта ниже. Вдруг резко остановилась, развернулась и посмотрела на меня снизу вверх. В глазах — злость, отчаяние, боль.
— Не ходи за мной! — крикнула она. — Ненавижу!
И в этот момент я поскользнулась. Нога соскочила со ступеньки, я взмахнула руками, пытаясь удержаться за перила, но не достала. И полетела вниз.
Последнее, что я увидела — Светино лицо, искажённое ужасом. Потом темнота и глухой удар.
Очнулась я от боли. Голова гудела так, будто внутри били в большой колокол, и каждый удар отдавался в висках, в затылке, в глазах. Я попробовала открыть веки — свет резанул ножом, пришлось зажмуриться снова. Тело было ватным, не слушалось, только где-то в руке противно ныло — что-то мешало, кололо при каждом движении.
— Марина, ты слышишь меня? Марина...
Голос был далёкий, знакомый. Я собрала все силы и разлепила глаза. Надо мной склонилось лицо тёти Зины. Мятое, заплаканное, в мелких морщинках, которые сейчас казались глубже обычного. Она держала меня за руку, ту самую, в которую воткнута была иголка с трубочкой от капельницы.
— Тётя Зина... — прошептала я, и горло обожгло сухостью.
— Молчи, молчи, дочка, — она приложила палец к губам. — Не говори ничего. Тебе нельзя. Врач сказал — покой. Ты головой сильно ударилась.
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить. Лестница. Света. Я бегу за ней, кричу. Потом темнота. И больше ничего.
— А Света? — спросила я, снова открывая глаза. — Где Света?
Тётя Зина отвела взгляд. Отвернулась к окну, где за стеклом было серое, пасмурное небо. Помолчала, потом тяжело вздохнула.
— Нету Светы. Убежала она. Как ты упала, она кричать начала, звать на помощь. Соседи вызвали скорую, милицию. А она убежала. Боится, поди.
— Боится? — я попыталась приподняться, но голова закружилась так, что пришлось лечь обратно. — Чего боится?
— Того, что ты умерла, — просто сказала тётя Зина. — А ты не умерла. Живучая ты, Марина. Вся в мать.
Я полежала молча, переваривая. Света убежала. Подумала, что я... что меня нет. И испугалась.
— Тётя Зин, а вы откуда здесь? — спросила я.
— Так я ж за тобой приехала. В суде сегодня должны были решение оглашать. А ты не пришла. Я и кинулась искать. К тебе домой — там двери настежь, на лестнице кровь, милиция. Я сразу поняла. Мне соседи сказали, в какую больницу увезли. Вот я и здесь. Третий день уже.
— Третий день? — я удивилась. — Я три дня здесь?
— Трое суток, Мариночка. Ты в себя не приходила. Врачи говорили — сотрясение тяжёлое, может, и не очнёшься. А я сидела и молилась. И мать твою поминала, просила, чтоб помогла. Видно, услышала.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается тепло. Чужой человек, а сидит тут, молится, ждёт.
— Спасибо, тёть Зин, — сказала я.
— Не за что, — она махнула рукой. — Ты отдыхай. Я ещё посижу, потом пойду.
Но я не могла отдыхать. В голове крутилось одно: Света. Где она? Что с ней? Испугалась, убежала. И теперь, наверное, думает, что убила меня.
— Тёть Зин, а про суд что слышно? — спросила я.
Она помялась, потом полезла в свою старую сумку, достала сберкнижку. Ту самую, которую Света приносила.
— Вот, — протянула мне. — Возьми. Не нужна она никому.
Я взяла, повертела в руках.
— А Света?
— Не взяла Света. Я ей в тот вечер отдала, а она, видать, обронила где-то. Или забыла. Когда скорая приехала, эту книжку на лестнице нашли. Милиционер мне отдал, сказал — вещдок, пусть пока у вас хранится. А теперь она твоя.
Я смотрела на мамин почерк, на цифры, и вдруг поняла: всё это уже не важно. Квартира, деньги, суд. Важно другое. Света.
— Тёть Зин, а вы знаете, где она?
— Кто?
— Света.
Тётя Зина поджала губы.
— Знаю. Дома она. Андрей пьёт горькую, бабка Нина воет на всю коммуналку. А Света сидит, в стену смотрит. Говорят, с ума сошла. Ни с кем не разговаривает, не ест, не пьёт. Только сидит и молчит.
У меня сердце сжалось.
— Надо к ней.
— Ты что, Марина! — тётя Зина даже привстала. — Куда тебе? Ты еле живая. И потом... она ж тебя убить хотела.
— Не хотела, — перебила я. — Это случайно вышло. Я сама поскользнулась. Я помню. Она даже не тронула меня. Я побежала за ней, а нога соскочила. Света не виновата.
Тётя Зина посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты, Марина, добрая слишком. Как мать твоя. Всех жалеешь, всех прощаешь. А люди этим пользуются.
Я промолчала. Потом спросила:
— Тёть Зин, а вы мне правду расскажете? Про отца Светы? Про то, как он погиб? Я чувствую, вы не всё говорите.
Она замерла. Лицо её пошло красными пятнами, руки затряслись. Долго молчала, теребила край платка. А потом заплакала. Тихо, беззвучно, только слёзы текли по щекам и падали на старую кофту.
— Прости меня, Марина, — прошептала она. — Прости, Христа ради. Я наврала тебе тогда, на кладбище. Всё наврала.
У меня внутри всё похолодело.
— Что наврали? Про что?
— Про Колю. Про Светкиного отца. Не спасал он твою мать. Не было этого. Он сам упал. Пьяный был в стельку. На стройку пришёл навеселе, полез, куда не надо, и сорвался. А твоя мать рядом стояла, потому что они вместе работали. Она его толкнуть не успела, он сам полетел. А она только руками взмахнула, да и получила по голове обломком доски. Вот и всё спасение.
Я слушала и не верила ушам.
— А зачем же вы тогда говорили? Зачем придумали?
Тётя Зина вытерла слёзы рукавом.
— Не я придумала. Мать твоя придумала. Анна. Царствие ей небесное. Она тогда, после гибели Коли, к Светкиной матери пришла. А та в истерике, кричит: ты убила, ты виновата. А Анна и говорит: не убивала я, он сам. Но его же пьяным нашли, значит, и компенсацию могли не дать, и похороны за счёт завода не оплатили бы. А семья нищая осталась бы. Вот Анна и пошла на завод и сказала, что Коля её спас. Что он герой. Ей поверили. Дали деньги, много. И Светкиной матери дали, как вдове героя. И твоей матери дали, как пострадавшей. И на эти деньги твоя мать квартиру и купила. А совесть её мучила всю жизнь. Она же понимала, что обманула всех. Что Колька не герой, а пьяница, который сам себя угробил. И что Светка живёт в этой лжи.
Я сидела, открыв рот. Мама. Моя честная, правильная мама. Врала? Всю жизнь врала?
— А Света знает? — спросила я.
— Не знает. Ей мать сказала, что отец герой. И она в это верила. И ненавидела твою мать за то, что та выжила, а отец погиб. И тебя ненавидела. Потому что ты в квартире живёшь, которая, по её разумению, кровью отца куплена. А по правде... По правде та квартира ничего общего с её отцом не имеет. Твоя мать её честно заработала, просто деньги эти из обмана вышли. А Светка... Светка всю жизнь прожила во лжи.
Я закрыла глаза. Голова закружилась ещё сильнее, но это было уже не от боли. От всего сразу.
— Зачем вы мне это говорите? — спросила я.
— А затем, — тётя Зина взяла меня за руку, — что ты собралась к ней идти. Мириться. А мириться надо на правде. На горькой, на страшной, но на правде. Потому что ложь уже двадцать лет их семью жрёт. И тебя чуть не сожрала.
Я молчала. Думала. Потом сказала:
— Дайте мне бумагу. И ручку.
— Зачем?
— Письмо напишу. Свете.
Тётя Зина покачала головой, но спорить не стала. Пошарила в сумке, нашла потрёпанную тетрадку в клеточку и огрызок простого карандаша. Протянула мне.
Я пристроила тетрадку на колене и начала писать. Рука дрожала, буквы получались кривые, но я писала. Всё, что узнала. Про её отца, про мамин обман, про деньги, про квартиру. Писала и плакала. Потому что понимала: сейчас я разрушаю последнее, что у Светы было. Её веру в отца-героя. Но по-другому нельзя.
В конце я добавила:
«Света, квартира мне не нужна. Совсем не нужна. Приезжай, как сможешь, оформим дарственную на тебя. Я напишу всё, что надо. Хватит вражды. Я помню, как в детстве ты лечила моего котёнка, когда он поранил лапу. Ты примотала ему лапку бинтом и сказала: „Всё будет хорошо“. И мы сидели на лавочке и верили, что будет хорошо. Давай хотя бы сейчас попробуем снова поверить. Прости меня. За всё. За маму, за себя, за эту квартиру. Я не держу зла. И ты не держи. Приходи. Я буду ждать».
Я сложила листок вчетверо и протянула тёте Зине.
— Отдадите ей? Когда домой пойдёте?
Тётя Зина взяла письмо, спрятала за пазуху.
— Отдам. Как очнёшься совсем, так и отдам.
— Нет, — я покачала головой. — Сейчас. Или завтра. Не тяните. Ей плохо. Я чувствую.
Она вздохнула, встала, поправила платок.
— Ну, гляди. Как скажешь. Ты тут лежи, поправляйся. Я схожу, передам.
И ушла.
Я осталась одна в белой больничной палате. За окном смеркалось, где-то лаяла собака, в коридоре гремели каталкой. Я смотрела в потолок и думала о Свете. О том, как она сейчас там сидит, одна, с мыслью, что убила человека. И как прочитает моё письмо.
Хватит ли у неё сил простить? И меня, и маму, и всю эту жизнь? Или сломается совсем?
Я не знала. Оставалось только ждать.
Прошло ещё два дня. Я потихоньку вставала, училась ходить по палате, держась за стенку. Голова ещё кружилась, но уже не так сильно. Врач говорил, что через неделю выпишут, если всё будет хорошо.
Тётя Зина приходила каждый день. Носила суп в банке, яблоки, домашние пирожки. Про Свету не рассказывала, только отводила глаза. Я не спрашивала — боялась.
А на пятый день она пришла и села на стул, тяжело дыша после подъёма на четвёртый этаж. Долго молчала, потом достала из сумки свёрток. Развернула — внутри лежала та самая сберкнижка.
— Не взяла, — сказала тётя Зина. — Прочитала письмо, поплакала, а потом отдала мне обратно. Сказала: «Передайте Марине, что квартира мне не нужна. Не за этим я приходила».
У меня сердце пропустило удар.
— А за чем?
— Не знаю, — тётя Зина развела руками. — Не сказала. Только велела передать, что ждёт тебя. Когда выпишут, чтоб пришла.
Я смотрела на сберкнижку и чувствовала, как к горлу подступает ком.
— Скоро, — сказала я. — Скоро пойду.
Через неделю меня выписали. Тётя Зина встретила меня у входа, помогла донести пакет с вещами до остановки. Я хотела сразу поехать к Свете, но она сказала:
— Ты домой сначала. Отдохни, в себя приди. Завтра сходишь. Никуда она не денется.
Я послушалась. Дома меня встретила пустота и тишина. В прихожей всё ещё валялся тот самый пакет из магазина, с которым я пришла в тот вечер. Сыр давно испортился, по квартире тянуло кислым. Я собрала всё, выбросила в мусорное ведро, открыла окна. Проветрила. Потом долго стояла под душем, смывая с себя больничный запах.
Утром я встала рано, оделась попроще и поехала к Свете.
Их дом я помнила хорошо. Старая пятиэтажка на окраине, облупившаяся краска, ржавые перила. Я поднялась на третий этаж, нашла нужную дверь, обитую старым дерматином, и позвонила.
Долго не открывали. Я уже хотела уйти, подумала, что никого нет, как вдруг щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.
На пороге стоял Андрей. Но это был не тот Андрей, которого я знала. Бритый, подтянутый, в чистой рубашке. Трезвый. Он смотрел на меня и молчал.
— Андрей, здравствуй, — сказала я. — Можно?
Он посторонился, пропуская.
Я вошла в маленькую прихожую, заставленную старой мебелью. Из кухни пахло пирожками — свежими, домашними. И вдруг я услышала детский плач. Тоненький, требовательный, совсем младенческий.
— А это кто? — спросила я.
— Внук, — ответил Андрей. — Настин. Дочка наша родила месяц назад. Живут пока у нас. А Настя на работу устроилась, мы с малышом сидим.
Я прошла на кухню. За столом сидела баба Нина, та самая, что приходила ко мне с причитаниями. Она качала на руках крошечный свёрток, из которого торчали розовые пяточки. Увидела меня, кивнула, но ничего не сказала.
А Света стояла у плиты и переворачивала пирожки. В простом халате, волосы убраны под косынку. Повернулась на скрип двери, посмотрела на меня. Глаза у неё были красные, опухшие, но спокойные.
— Заходи, Марин, — сказала она просто. — Садись. Сейчас пирожки поспеют.
Я села на табуретку, не зная, что говорить. Света поставила передо мной чашку, налила чаю. Потом села напротив.
Долго молчали. Баба Нина унесла внука в комнату, Андрей вышел следом. Мы остались одни.
— Света... — начала я.
— Не надо, — перебила она. — Я всё прочитала. Всё поняла. Ты не виновата. И мать твоя не виновата. Она как лучше хотела. Для всех.
— А ты?
— А я дура, — Света усмехнулась горько. — Всю жизнь на тебя злилась, на мать твою, на квартиру. А оно вон как вышло. Отец мой... он не герой. Он пьяница был, который сам себя угробил. И всю жизнь мы в этой лжи прожили. Мать моя спилась, потому что правду знала. А я верила.
Она замолчала, отвернулась к окну.
— А ты, Марин, зачем пришла? Квартиру отдать?
— Я правда отдам, — сказала я. — Мне не жалко.
— А мне не надо, — Света повернулась, посмотрела мне прямо в глаза. — Я не за этим приходила. Ни тогда, в тот вечер, ни сейчас. Я приходила... — она запнулась, подбирая слова. — Я приходила за подругой. За той, с которой мы в детстве котёнка лечили. Помнишь?
Я кивнула, потому что говорить не могла — горло перехватило.
— Тот пакет тогда, — продолжала Света. — С сыром. Ты прости меня. Я просто завидовала. Дико завидовала. У тебя всё есть: квартира, работа, ты сама себе хозяйка. А у меня — муж пьяница, долги, свекровь вечно ноет. И я на тебя злость срывала. Думала: вот она живёт, а я мучаюсь. А теперь... теперь я поняла: ты тоже мучалась. По-своему. Одна, без семьи, без поддержки. Мы обе мучались. Только по-разному.
Я слушала и чувствовала, как слёзы текут по щекам.
— А я завидовала тебе, — сказала я. — Тому, что у тебя семья есть. Пусть с проблемами, но есть. Муж, дочка, теперь внук. А я одна. И никому не нужна.
— Ну почему не нужна? — Света вдруг улыбнулась. Улыбка у неё была виноватая, но тёплая. — Вон, пирожков напекла. Думала, придёшь сегодня. Андрей сказал: ты в больнице, скоро выпишут. Я и ждала.
Она встала, сняла с плиты сковородку с румяными пирожками, поставила на стол.
— Ешь давай. С пылу, с жару. Таких ты в своих магазинах не купишь.
Я взяла пирожок, откусила. Тесто таяло во рту, начинка была сочная, мясная. Вкус детства. Вкус того времени, когда мы были просто девчонками, бегали по двору и не знали, что нас ждёт.
— Вкусно, — сказала я. — Спасибо.
Света села рядом, взяла пирожок себе. Мы ели молча, и это молчание было не тяжёлым, а каким-то своим, домашним.
Потом из комнаты вышел Андрей с внуком на руках.
— Спит, — сказал он тихо. — Уморился, маленький.
Он сел в угол, на табуретку, и принялся чинить кран, который я заметила ещё когда вошла — из него капало, и на полу стояла банка. Чинил молча, сосредоточенно, и видно было, что дело своё он знает.
Баба Нина вышла следом, села на диван, достала вязание. Застучали спицы. Я смотрела на них и думала: вот она, семья. Неправильная, бедная, с проблемами, но живая. Настоящая.
— Свет, — сказала я. — А можно я буду приходить? Иногда. Просто так.
Света посмотрела на меня. Долго, внимательно. Потом кивнула.
— Приходи. Внук будет расти, помогать надо. Да и я... я тоже одна, Марин. При муже, при семье, а одна. Бабка старая, с ней не поговоришь, Андрей целыми днями на работе, теперь вот, слава богу, работать начал. А поговорить не с кем. Приходи. Чаёвничать будем.
Я допила чай, встала.
— Мне пора. Спасибо за пирожки.
— Проводить? — спросила Света.
— Не надо. Я сама.
В прихожей я обулась, уже взялась за ручку двери, как вдруг Света окликнула:
— Марин!
Я обернулась.
— Ты тот пакет... с сыром... помнишь?
Я кивнула.
— Ты его выбросила?
— Сыр испортился, — сказала я. — Пришлось выбросить.
— А ты купи новый, — Света улыбнулась. — И вино купи. В следующую пятницу приходи. Посидим, выпьем. Как в старые добрые. Только теперь вместе, а не каждая по углам.
Я улыбнулась в ответ.
— Приду. Обязательно приду.
И вышла в подъезд. Спускалась по лестнице, держась за перила, и думала о том, как странно устроена жизнь. Мы мерили её пакетами с едой, квадратными метрами, чужими подвигами и чужими грехами. А она оказалась проще. Гораздо проще.
Её цена — это человек напротив. Который готов простить тебе всё. Даже тот самый пакет. Даже двадцать лет вражды. Даже правду, которая оказалась страшнее лжи.
Я вышла из подъезда, вдохнула холодный осенний воздух. Небо было серое, низкое, но где-то в разрыве туч проглядывал клочок голубизны. Я посмотрела на окна Светиной квартиры. На третьем этаже горел свет, и мне показалось, что кто-то стоит у окна и смотрит мне вслед.
Я помахала рукой. Не знаю, увидела или нет. Но мне стало легко. Впервые за много месяцев легко.
Дома меня ждала пустая квартира. Но теперь она не казалась такой холодной. Я включила чайник, села на кухне и достала телефон. Набрала сообщение Свете: «Дошла. Спасибо за пирожки. В пятницу приду. Куплю сыр».
Через минуту пришёл ответ: «Жду. И вино не забудь».
Я улыбнулась и отложила телефон. За окном смеркалось, зажигались фонари. Жизнь продолжалась. И в ней, кажется, снова был смысл.
Прошло полгода. Полгода с того дня, как я вышла из больницы и впервые за много лет пришла к Свете не с обидой, а с миром. Полгода, как мы начали всё заново.
Я стояла у зеркала в прихожей и поправляла шарф. За окном был холодный ноябрь, с утра выпал первый снег — мелкий, колючий, он кружился в свете фонарей и таял, не долетая до земли. В руках я держала пакет. В нём лежали сыр с плесенью, бутылка красного полусладкого и багет. Те самые. Которые когда-то стали причиной ссоры.
Сегодня была пятница. Наша с ней пятница. Уже четвёртый месяц подряд.
Я вышла из дома, вдохнула морозный воздух и улыбнулась. Город шумел, спешил по делам, а я никуда не торопилась. Я шла к Свете.
Их дом за это время стал для меня почти родным. Я знала, где лежит запасной ключ под ковриком, знала, что баба Нина вяжет по вечерам и всегда рада, если ей принести новые нитки, знала, что Андрей после работы чинит то кран, то розетку, то старый утюг. И знала, что маленький Кирюшка, Светин внук, уже узнаёт меня и тянет ручки, когда я захожу.
Я поднялась на третий этаж, позвонила. Открыла Света. В фартуке, с мукой на щеке, но счастливая.
— О, Маринка! Заходи, заходи. А я пирожки ставлю. С картошкой и грибами, как ты любишь.
Я разулась, прошла на кухню. Там уже сидел Андрей с Кирюшкой на руках. Малыш возился, пытался ухватить отца за нос, а Андрей отворачивался и делал вид, что сердится. Кирюшка заливался смехом.
— Здорово, Марин, — кивнул Андрей. — А у нас тут война. Кто кого пересмеёт.
— Вижу, — улыбнулась я. — Кто побеждает?
— Пока он, — Андрей подкинул малыша, и тот взвизгнул от восторга.
Из комнаты вышла баба Нина, всё в том же тёмном платке, но теперь она не причитала, а улыбалась.
— Мариночка пришла, — запела она. — А я уж заждалась. Садись, чайку сейчас налью.
— Баб Нин, да подожди ты с чаем, — Света поставила передо мной тарелку с горячими пирожками. — Пусть сначала поест. С дороги.
Я отломила кусочек, обожглась, замахала рукой.
— Осторожно, — Света засмеялась. — Горячие. Я ж говорю, только из печи.
Мы сидели за столом, пили чай, ели пирожки. Кирюшка уснул у Андрея на руках, и тот отнёс его в комнату, в кроватку. Вернулся, сел с нами.
— Ну что, Марин, как работа? — спросил он.
— Нормально, — ответила я. — Отчётность сдала, теперь вздохнуть можно. А ты как?
— Я тоже ничего, — он улыбнулся. — Работаю, деньги домой ношу. Светка ругается, что мало, но я стараюсь.
— Я не ругаюсь, — отмахнулась Света. — Я просто ворчу. Для порядка.
Мы помолчали. За окном темнело, в комнате горела старая люстра с пыльными плафонами, и было уютно, тепло, по-домашнему.
— Свет, — сказала я вдруг. — А помнишь тот вечер? Когда ты первый раз пришла с Андреем?
Она посмотрела на меня, вздохнула.
— Помню. Дура была. Прости.
— Да я не про то, — я покачала головой. — Я про другое. Про тот пакет. С сыром.
Света усмехнулась.
— Ох уж этот сыр. До сих пор вспоминаю со стыдом.
— А я вот купила сегодня, — я вытащила из пакета упаковку. — Снова.
Она посмотрела на сыр, потом на меня. В глазах у неё стояла какая-то смесь удивления и благодарности.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно, — я разорвала упаковку, отрезала кусок, положила на тарелку. — Давай попробуем. Вместе. Как тогда должны были.
Андрей засмеялся.
— Ну вы даёте, девки. Из-за сыра чуть не поубивали друг друга, а теперь вместе жрёте.
— Заткнись, — беззлобно бросила Света, но взяла кусочек, попробовала. — Вкусно, — сказала она. — Дорогой, наверное?
— Неважно, — ответила я. — Главное, что вместе.
Мы сидели и ели сыр, запивая вином. Баба Нина отказалась — не пьёт, сказала, — но пирожки уплетала за обе щёки. Андрей налил себе немного, но пил осторожно, маленькими глотками. Я заметила это и порадовалась. Значит, держится. Значит, правда взялся за ум.
— Свет, — спросила я. — А как суд-то закончился? Я так и не спросила.
Она махнула рукой.
— Закрыли дело. За примирением сторон. Я адвокату своему сказала, чтоб отозвал иск. Он сначала упирался, мол, деньги заплачены, а потом отстал. Судья даже похвалила, сказала, правильно, что по-человечески решили.
— А сберкнижка?
— У меня, — Света вздохнула. — Лежит в шкафу. Я её храню. Как память. Не о деньгах — о том, что правда всё равно всплывает. Рано или поздно.
— Ты на мать мою зла не держишь?
Она долго молчала, смотрела в окно, где за стеклом кружился снег.
— Не держу, — сказала наконец. — Она как лучше хотела. Для всех. И для меня тоже. Просто вышло криво. Да и кто я такая, чтобы судить? Моя мать тоже не ангел была. Пила, меня не растила. А твоя хоть и обманула, но зато помогла. Деньгами, заботой. Я сейчас, когда с Кирюшкой сижу, понимаю: трудно это — ребёнка поднимать. А она меня, чужую, поднимала. Спасибо ей.
У меня защипало в глазах.
— Я ей передам, — сказала я. — На кладбище схожу, расскажу.
— Сходи, — кивнула Света. — И мне скажи, где могилка. Я тоже приду. Поклонюсь.
Мы снова замолчали. Андрей встал, начал собирать посуду. Баба Нина ушла в комнату, укладывать внука.
— Слушай, Марин, — сказала вдруг Света. — А ты одна там совсем. Может, переезжай к нам? Ну, или хотя бы приходи чаще. Места мало, конечно, но мы бы потеснились.
Я улыбнулась.
— Спасибо, Свет. Но мне своя квартира нужна. Я привыкла. А приходить буду. Часто. Обещаю.
— Смотри, — она погрозила пальцем. — Я запомню.
Вечер подошёл к концу. Я собралась домой, оделась в прихожей. Света вышла проводить, стояла на пороге, кутаясь в старую шаль.
— Марин, — окликнула она, когда я уже ступила на лестницу.
— А?
— Спасибо тебе. За то, что не бросила. За то, что пришла тогда. Я бы без тебя... не знаю, что бы со мной было.
Я вернулась, обняла её. Крепко, по-настоящему.
— Ты бы выжила, — сказала я. — Ты сильная. Но вместе нам легче.
Она кивнула, вытерла глаза краем шали.
— Иди уже. А то простынешь.
Я спустилась вниз, вышла на улицу. Снег всё шёл, теперь уже гуще, белыми хлопьями ложился на землю, на крыши машин, на ветки деревьев. Я подняла голову, посмотрела на небо. Тёмное, но сквозь тучи пробивался свет дальних звёзд.
Я достала телефон, набрала сообщение тёте Зине: «Всё хорошо. Мы вместе. Спасибо вам за всё».
Через минуту пришёл ответ: «Слава богу. Живите мирно».
Я убрала телефон и пошла домой. Медленно, вдоль освещённых окон, вдоль спящих домов. В моём пакете больше не было еды, но внутри было тепло. То самое тепло, которого мне так не хватало все эти годы.
Мы мерили жизнь пакетами с едой, квадратными метрами, чужими подвигами и чужими грехами. А она оказалась проще. Гораздо проще. Её цена — это человек напротив. Который готов простить тебе всё. Даже тот самый пакет. Даже двадцать лет вражды. Даже правду, которая оказалась страшнее лжи.
Я подошла к своему подъезду, открыла дверь, поднялась на свой этаж. Вошла в квартиру. Тишина, пустота. Но теперь я знала, что завтра снова пойду к Свете. Послезавтра тоже. И в следующую пятницу. И всегда.
Потому что мы больше не чужие. Мы снова подруги. Теперь уже навсегда.
Я разделась, прошла на кухню, налила себе чаю. Села у окна и долго смотрела, как за стеклом кружится снег. Где-то в доме напротив горел свет. Жизнь продолжалась. И в ней был смысл.
Самый простой и самый важный.