В 1932 г. Федор Зявкин, известный на Дону человек, составил рукопись "Некоторые обрывки за год и восемь месяцев генеральского деникино-красновского режима (май 1918-декабрь 1919 г.)" для передачи в фонды Истпарта - учреждения, созданного для увековечивания памяти о революционном движении и самой революции в стране.
Федор Михайлович Зявкин, 1894 года рождения, сын чернорабочего, сам рабочий, потом конторщик. Был призван в русскую армию в 1916 г. и направлен в школу прапорщиков. На фронт этот выпуск школы уже не попал, но Зявкин вернулся в Ростов-на-Дону с репутацией военного человека. Он собрал вокруг себя бывших фронтовиков, по разным причинам не разъехавшихся по домам. На защиту ревкома в ноябре-декабре 1917 г. отряд выступить не собрался - не смог разобраться в ситуации. Но перешел на нелегальное положение, базируясь в Темернике. После ухода корниловцев Зявкин восстановил свой отряд как красногвардейский, заселился в один из особняков и объявил поддержку Донскому совнаркому. Его должность значится в документах по-разному - и член исполкома по военным делам, и председатель чека. На той же должности был замечен и Торский. Но в этом ничего странного для тех времен революционного каламбура.
В боях Федор потерял отца и двух братьев. При белых довольно регулярно появлялся в городе, курсируя между Донским комитетом "в изгнании" и ростовским подпольем.
С установлением советской власти Федор Михайлович возглавил Донское чека. Он привлек к работе нескольких подпольщиков, которые лучше других знали настроения населения в целом и конкретных граждан. Зявкин активно позиционировал себя в качестве заслуженного человека. В первом же мемуарном сборнике, изданном в 1921 г., его имя фигурирует наряду с именами А.С. Бубнова и К.Е. Ворошилова. В течение 1920-х гг. Федор работал в системе ГПУ, затем на советской работе - председатель Таганрогского окрисполкома. В 1928-1929 гг. был представителем Северо-Кавказского крайисполкома в Москве. В 1928 г. был награжден орденом Красного знамени в ознаменование десятилетия рабоче-крестьянской Красной армии.
После того, как Петр Алексеевич Богданов, бывший председатель Северо-Кавказского крайисполкома, возглавил Амторг - организацию, занимавшуюся торговыми операциями с США, он привлек нескольких известных ему по работе в Ростове сотрудников, включая Зявкина. И тот проработал в США в 1929-1931 г. до тех пор, пока не был арестован по доносу белоэмигранта и обвинен в деятельности, представляющей опасность США. Затем он был выслан.
1930-е гг. для Зявкина были чрезвычайно насыщенным временем. Он и учился в Академии внешней торговли, и был членом комиссии по чистке, выполнял задание в китайском Синдзяне, работал в центральном аппарате ЦК ВКП(б).
Время ежовских репрессий прошлось и по Федору Зявкину, он находился под арестом с 1937 до 1938 г., но при Л.П. Берии не был оправдан, а получил пять лет лагерей. В декабре 1941 г. был освобожден с целью командирования в тыл врага для ведения партизанской борьбы. Но был комиссован при обнаружении открытой формы туберкулеза. Последние годы жизни он находился на хозяйственной работе в Москве. Умер в 1946 г.
Некоторые обрывки за год и восемь месяцев генеральского деникино-красновского режима (май 1918-декабрь 1919 г.)
8 мая 1918 года немецкий отряд в 600 человек занял гор. Ростов-на-Дону. Еще 5-6 мая последние регулярные отряды Красной армии оставили гор. Ростов н/Д под натиском немецких полчищ и белогвардейских банд генерала Щербачёва. Население гор. Ростова со стороны Таганрога увидело немецкие каски, а со стороны Нахичевани – офицерские погоны.
Отряд немцев под командой полковника Фон-Фромма с треском занял город. Сам Фон-Фромм явился в здание городской управы и в очень любезных выражениях заверил городскую управу, что вся его работа пойдет «в самых строгих взаимоотношениях» с городским самоуправлением, что во внутреннюю жизнь городского самоуправления он не думает вмешиваться. Фон-Фромм даже просил поместить Управление немецкой комендатуры в здании управы, дабы эти «строгия взаимоотношения» были и физически близкими. Городская Управа отклонила эти предложения и посоветовала занять для канцелярии особняк Супрунова, а для проживания чинов комендатуры Московскую гостиницу. <…>
Имея в своем распоряжении прекрасно налаженный осведомительный аппарат, немцы скоро поняли, что за фигуру представляет собой атаман Краснов, и в этом смысле повели политику. «Человек с большим чистолюбием и с куриными мозгами», вот как метко охарактеризовал его один из немецких «осведомителей».
Знаменитое письмо атамана Краснова на имя императора Вильгельма с выражением верноподданческих чувств, почти разрыв с Добрармией были делом рук немецкой дипломатии. Один из немецких дипломатов, все время находившийся в атаманском дворце, личными беседами и официальными представлениями убедил Краснова, что он может сделаться царьком Дона, если курс его политики будет, как говорили немцы... «Твердый курс», о котором так охотно твердили Краснову немецкие генералы, был понят Красновым, как борьба со всеми завоеваниями революции. К чести немцев нужно сказать, что политику Краснова кнута, казни и шомполов они внешне не одобряли; они мирились с этими казнями и расстрелами сначала потому, что считали, что русские живут не по закону, а по обычному праву, о чем немецкий комендант-капитан Нисс и заявил члену управы Яхлакову. <…>
Лишь первые недели контрразведки старались выловить оставшихся в городе красноармейцев, а затем характер обысков и арестов резко изменился: агенты контрразведок чаще всего «парами» ходили по богатым гостиницам и учиняли грабежи. Отбирались деньги, кольца, ценные вещи, при этом заявляли, что это награбленные вещи. Чаще же всего обыскиваемого обывателя-«буржуа» агенты обвиняли в принадлежности к коммунистам, говоря, что деньги даны коммунистическими организациями на большевистскую пропаганду. Конечно, никакой расписки в получении денег и ценных вещей не давалось, или давались, например, такого рода расписки: «Взято при обыске у госп. Чернявского 25 т. рублей и несколько колец». Подпись, которую никто никогда не прочтет. Или: «Мною отобрано у Мееровича 110 т. руб. денег. Подпор. Попов». Или: «У П.П. Самойловича при производстве обыска взято мною три бриллиантовых кольца и 17 т. руб. денег “керенок” в 250 руб. каждая, каковые вещи и деньги по производстве дознания будут возвращены». Подпись неразборчива, что-то вроде сотник Кучеров. Внизу этой расписки карандашом довольно ясно написано подчерком писавшего расписку: «Попробуй жаловаться, паршивый жид, а деньги получишь на том свете». Была и такая расписка: «Деньги 34 тысячи мной получены». Подпись неразборчива. От кого и кем получены, не написано. <…>
Форма грабежа чрезвычайно типична и совершенно однообразна для контрразведок всех типов. Возглавлявший контрразведку поручал при ордере произвести обыск, арест или облаву в определенном доме или квартире. Обычно ордера имели такое содержание: «№№№ разрешается произвести арест или обыск в квартире №№». Были и такого рода ордера: «Поручику Середе разрешается производство обысков, арестов и расстрелов».
Немецкий комендант Нисс выдал сначала на три дня, а потом хотел продолжить на месяц ордер такого содержания: «Предъявителям сего, поручикам Белову и Середе, выдается сие разрешение на право производства с соблюдением законных форм обысков, арестов и казней в пределах территории Ростова, Нахичевани н/Д и прилегающих к ним пригородам с приведением в исполнение решений сих лиц силами своего штаба». Подпись: капитан Нисс. 30-го апреля 1918 г.
Ордер был написан на немецком языке. С эти ордером контрразведка при штабе Дроздовского в течение трех дней натворила столько бед, что немецкое командование ужасалось само. <…>
Особенно жестокостями отличался отряд Икаева, деятельность которого тесно связана с деятельностью донской контрразведки. Этот отряд имел свою контрразведку. Сведений «о работе» этого отряда скудны, но и тех, что имеется в моем распоряжении, вполне достаточно, дабы представить себе, какое гнусное сборище представлял из себя этот отряд, названный Красновым «карательным отрядом». Начальник этого отряда полковник Икаев, текинец по происхождению, представлял собой тучную фигуру с ничего не выражающим лицом. Постоянно пьяный – он не знал ни жалости, ни сострадания, ни великодушия: воплощение одного зла, ни одной светлой черты. Весь смысл его жизни: пьянство и деньги, доставляемые путем грабежей и взяток.
Похождения этого сатрапа положительно анекдоничны. Пользовался большой любовью градоначальника полк. Грекова, знаменитого фельетониста в приказах. Большего издевательства Греков не мог придумать над злополучным населением гор. Ростова как организацией военно-полевого суда при градоначальстве; коего председателем был назначен Икаев, и при назначении которого Греков в приказе сказал:
«Икаев хоть и не юрист, но дело понимает. Сама по себе организация суда при градоначальстве не предусмотрена никакими законами: ни уголовными, ни гражданскими, ни законами, связанными с военным или осадным положением».
Суда как такового, не было: Икаев арестованных «рубил» и очень редко расстреливал: рубка арестованных любимое развлечение людей отряда Икаева. Сколько зарублено арестованных в этом застенке – не известно: но исчислять надо сотнями. «Рубка» арестованных происходила в двух местах: на свалках против запасного городского санитарного двора и в Балабановской роще. Убитые тут же и зарывались на полуаршинной глубине. Нередко трупы отрывали собаки, и тогда или сердолюбивые обыватели вновь забрасывали замученных землей, или их увозили в городской морг.
Два случая: 20 июля 1918 года около санитарного двора на Доломановском переулке саженях в 50 от свалки четверо «восточных» людей из отряда Икаева вели четырех арестованных, из коих двое были в матросских куртках, а двое в пиджаках. Все четверо в возрасте от 20 до 24 лет. Молодые, здоровые, но сильно, видимо, утомленные, ибо шли медленно и с трудом поднимали ноги. Шли очень тесно друг к другу, головами почти вместе, что представляло какую-то неестественную группу, они были притянуты друг к другу довольно толстой медной проволокой, что, конечно, мешало им идти. Привели, раздели, оставив в одном белье, и начали «рубку». Рубили не по голове или по шее, а в плечо, причем только один сумел перерубить плечо до такой степени, что шашка остановилась почти на половине груди (наискось), а трое принимались рубить по несколько раз, часто не попадая в прежния раны. Зарубленный насмерть не падал на землю, а только висел на общей группе, ибо проволока сдерживала падение тела. Когда трое зарубленных стали своей тяжестью пригибать к земле четвертого, то двое из палачей, воткнув концы шашек один в ребро, другой в лопатку, поддерживали и не давали ему падать. Умирали мужественно, только последний стонал от уколов шашек. Тотчас же к месту казни подъехала с одним из стражников телега, куда увезшая трупы, неизвестно. С телеги капала кровь, к месту казни подобрались собаки и лизали свежую еще парящую кровь. Узнать фамилии погибших не удалось, их похоронили не на кладбище, а где-то в Балабановской роще.
Другой случай убийства со слов также очевидца – одного из милиционеров, бывшего свидетелем гнусного убийства.
Милиционер сидел в Балабановской роще и увидел, что группа в 6 человек «икаевцев» ведет двух мужчин по направлению к северо-восточному углу Балабановской рощи. Он тихонько подобрался, и вот, что он увидел: все шестеро палачей, совершенно раздев приведенных, стали друг против друга, образовав корридор шириной около четырех аршин, друг от друга в длину шага на 2-2½. Крайний из палачей, схватив за волосы одного из арестованных и втолкнув его в середину живого коридора, сильно рубанул его поперек спины по лопаткам. Палач, стоявший против него, тоже рубанул, отчего тело несчастного по инерции полетело к следующему палачу; этот в свою очередь рубит, и т. д. После удара шестого палача зарубленный упал на землю, причем одна рука у него оказалась совершенно отрубленной, другая едва висела на одной только коже, поперек спины две щели от ударов шашки, в одной из коих виднелся перерубленный спинной хребет. Точно такую же «рубку» учинили и над вторым. Проделали это ужасное дело «икаевцы» с удивительным искусством и ловкостью; разделили одежду между собой, положив под седла лошадей и ускакали. Спустя полчаса пришли двое из них с лопатами и забросали зарубленных землей.
Милиционер этот тотчас же заявил в своем участке, где ему посоветовали держать язык за зубами, а вслед за тем подал прошение об увольнении. Трудно сказать, что делалось в застенках штаба Икаева. Каждую ночь, а часто и днем соседям и проходящим были слышны мольбы и жалкие стоны. Редко [кто] из попавших в застенок Икаева выходил оттуда живым. <…>
Если, мы внимательно всмотримся в короткий список 100 арестованных, то можем получить любопытные выводы:
1) мотивы ареста – либо грабежи, либо донос (чаще всего ложный), либо непонравившаяся и подозрительная по фигуре и виду личность арестованного; иногда сомнительная принадлежность к Красной Гвардии, к советским учреждениям; арест одного вместо другого и т. п. Больше курьезов, чем серьезных поводов к аресту.
2) Значительный процент арестованных мною помечен «неизвестно» по каждому поводу. Это значить, что люди арестованы просто в порядке подозрения, с желанием «пришить» (на воровском жаргоне) к делу, собирания обвинительных материалов. Нужно заметить, что аресты без поводов чрезвычайно часто совершались по доносам административных лиц владетелей предприятий и т. п., которые, желая устранить то или иное нарушающее их интересы лицо, и боясь мести со стороны арестованных, скрывают свое участие в доносе. Так, например, было в деле И. Дикова, официанта гостиницы «Астория», который часто протестовал на несправедливое к нему отношение со стороны хозяина Саркисова, за что и посажен был в контрразведку.
3) Помещенные заметки: «избит», значит, арестованный был бит шомполами. Экзекуция шомполами, наиболее болезненная из всех телесных наказаний, широко практиковалась почти во всех контрразведках. Обычно, получивший 50-75 ударов должен лечиться до 3-х месяцев, оставаясь в постели.
4) Судьба «неизвестна». Под этим термином разумеются два момента: или арестованный убит в застенке и ночью вывезен в Балабановскую рощу (часто и на свалки), или, откупившись за деньги от своих мучителей и получив свободу, молчал и никому не сообщал о том, что с ним произошло. <…>
Расследование белого террора, предпринятое Донской чека, было начато явно под влиянием деятельности Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков, созданной при командовании Вооруженных сил Юга России в начале 1919 г. Оценки результатов ее работы сводятся к признанию зависимости ее протоколов от текущей военно-политической ситуации, т. е. обнаруживается тенденциозность и сомнительность ее материалов. В будущем (ближайшем!) я напишу о том, как можно интерпретировать зафиксированные Особой комиссией случаи красного террора, потому что удалось найти альтернативные описания ситуаций, которые подают эти случаи несколько в ином свете, делая время гражданской войны многомерным.
Можно сравнивать тексты Зявкина и С.П. Мельгунова ("Красный террор в России"). Давайте сравним. Книжка Мельгунова до сих пор с упоением издается крупными тиражами, а записка Зявкина лежит в архиве и только недавно в сокращенном виде была опубликована в сборнике документов крошечным тиражом.