Когда снег кружится, зима в своих правах, вспоминаешь о «зимних» художниках. Он умел рисовать снег и мороз. Как такое возможно? Попробую рассказать и показать — как
С Курдовым у меня связана комичная ситуация: я писал об анималистах в один серьезный журнал, но статью мне вернули. Я посмотрел: вычеркнуты Курдов и Чарушин. «Почему?» — пытался я понять.
— Мы в московском журнале не будем публиковать о ленинградцах, — получил резюме, больше напоминающее оплеуху (статья сразу «обескровилась», пришлось искать замену — москвичей).
А о Курдове, право, стоит поговорить основательно. Если начистоту, то Валентин Иванович — один из главных художников-анималистов за всю историю русского искусства, каких еще поискать. Как художник он сформировался в тяжелое для России время, когда страну потрясали революции и войны.
«Я считаю себя художником 1930–1940-х годов. За этот отрезок времени я в ответе, за другие десятилетия, вероятно, ответят другие художники», — чересчур резко заявил на закате жизни Валентин Иванович Курдов, словно самолично отрубив все лишнее в своей творческой биографии. В течение своей насыщенной художественной жизни он отличался вдумчивостью и принципиальностью.
Валя родился 7 декабря 1907 года. Его отец Иван Калустович Курдов, земский врач, родился в Астрахани в 1867 году. Художник писал, что его фамилия указывает на принадлежность к курдам.
Оставим это заявление на его совести. Гимназистом Иван Калустович попал в дом писателя Н.Г. Чернышевского, отбывавшего ссылку в Астрахани (ему понадобились помощники-писцы). Это знакомство, видимо, оказало большое влияние на молодого человека; он выучился на врача и поехал работать на Михайловский завод Красноуфимского уезда Пермской губернии. Мать Мария Павловна Новгородцева была из зажиточной крестьянской семьи, проживавшей в деревне Шемахе.
Северный край оказал влияние на характер будущего художника, в конце жизни он писал: «Пермь — город моего детства и ранней юности. Много воды утекло с тех пор в реке… Камушке... С благодарностью вглядываюсь я в свое уральское прошлое, вспоминая город Пермь, где впервые и на всю жизнь я приобщился к изобразительному искусству. Низко кланяюсь тебе, седой Урал, за то, что ты доверчиво открыл мне, мальчику, сокровенную красоту гор и лесов твоих, за людей уральских, заложивших основы моих понятий в жизни».
Учиться Валентин начал в Перми, поступив в гимназию. Но в гражданскую войну гимназию закрыли, молодой человек пошел работать рассыльным на Мотовилихинский завод. По счастливой случайности товарищ пригласил Курдова в художественную студию. И судьба его решилась: он захотел стать художником. Учился в мастерской П.И. Субботина-Пермяка. Переехав в Екатеринбург, поступил в художественно-промышленное училище. «Мы обучались ремеслу лепки, начиная с умения делать каркасы для глины, снимать гипсовые маски и, наконец, работать с компрессором на мраморе. Кроме того, от ученика требовалось по выбору пройти курс гранильного, ювелирного или деревянного отделения. Я затосковал, мечтая при первой возможности заняться живописью», — вспоминал Курдов.
В 1923 году Валентин отправляется в Петроград поступать во ВХУТЕИН. «Пусть, Маруся, мальчик едет, если он так хочет быть художником, нельзя же ему запретить это», — грустно скажет отец. В комнате во дворе Академии, на Литейном, Валентин в первый же день знакомится с Юрием Васнецовым и Евгением Чарушиным. Обучается у К.С. Петрова-Водкина, А.Е. Карева, А.А. Рылова, М.В. Матюшина, А.И. Вахрамеева, Г.М. Бобровского. Не избегает и главного авангардиста СССР — Казимира Малевича.
Особенно молодому Курдову запомнилось, как «робко входил в аудиторию к студентам Аркадий Александрович Рылов. Бочком, стараясь быть незамеченным, тихо пробирался среди мольбертов к своим землякам — вятичам и пермякам. Он не вмешивался в работу студента, обычно только похваливал и подбадривал ученика. Вовремя сказанное доброе слово бывает так нужно».
Мне хотелось бы рассказать о двух старших товарищах Курдова по охоте — выдающихся людях. В 20-е годы он знакомится с В.В. Бианки, иллюстрирует его повесть «Аскыр»; и скоро рабочие отношения перерастают в тесную дружбу. В доме Бианки художник часто бывал и описал жилище писателя: дом, стены, вдоль которых стояли «шкафы, набитые книгами, всюду шкуры зверей, рога, чучела птиц, ружья». Формируется круг общения писателя с художниками; кроме Курдова, подтянулись Евгений Чарушин и Юрий Васнецов — вятичи. С Курдовым и Чарушиным, главными оформителями лучших книг Бианки, писателя связывала общая страсть — охота.
Друзья-художники приезжали к Бианки охотиться в Нижегородскую область, а Курдов перенял у Виталия Валентиновича увлечение породистыми собаками, заведя спаниелей. В 1930 году Курдов и Бианки путешествовали по Тобольскому Северу, побывали в Северо-Уральском государственном охотничьем заповеднике (итог — книга «Конец земли»). А потом, наслушавшись вдохновенных рассказов Бианки, «святая троица» художников (Курдов, Чарушин и Костров) уехала на Алтай, о чем остались записки. В них мы читаем: «Сидя на берегу Телецкого озера у костерка, мы слушали рассказы местного охотника.
Он спросил нас, почему мы оказались в этих диких местах и что заставило нас сменить удобства городской жизни и ночевать на земле под лодкой. По правде сказать, мы сами не знали, почему это случилось. Мы рассказали ему о человеке, имя которому Виталий Бианки, повидавшем красоту этого края, сказали, что нам тоже захотелось увидеть все своими глазами и что нас сюда привело просто-напросто любопытство. Охотник на минуту задумался и, как бы поняв, вдруг оживленно воскликнул: «Я ведь тоже любопытник!» Какое прекрасное слово, какой благородный смысл оно в себе несет!»
Все мы ищем обетованную страну непуганых птиц, все мы странники на земле. Другим таким «очарованным странником» был И.С. Соколов-Микитов, способный воздействовать на читателя самим строем своих рассказов и повестей, особой ритмичностью и стилем; что говорить (поверим современникам), как благотворно самой личностью своей воздействовал Иван Сергеевич на окружающих, и Курдов не исключение. Валентин Иванович иллюстрировал многие книги Соколова-Микитова.
Они вместе охотились. Бывали, как сейчас говорят, на VIP-охоте , т.е. на «писательской» охоте на медведя, организованной Домом писателя имени В.В. Маяковского. Соколов-Микитов кривил рот: «Все было как полагается на барской охоте. В ресторане запаковывались ящики с водкой и всевозможными закусками. Берлога была куплена Литфондом у тихвинских мужичков-окладчиков».
Но были и другие охоты Курдова и Соколова-Микитова. «В одну из весен, — вспоминал Курдов, — Иван Сергеевич пригласил меня на охоту в знаменитый «березовый ток». К вечеру пришли на старое кострище. Самым удивительным было то, что кругом болота, где росли уродливые корявые черные березы, стояли острова прекрасного глухариного леса с огромными елями и соснами. Глухарь же токовал в открытом болоте на березах. Иван Сергеевич лукаво сказал: «Все еще не верите?» Я из вежливости ответил: «Нет, отчего же, верю». Как всегда бывает на охоте, все произошло внезапно. Глухарь с треском и шумом сел на виду на тоненькие ветви болотной березки и, словно опоздав, жарко запел, почти без перерыва, свои колдовские песни.
ВХУТЕИН Курдов окончил досрочно без защиты диплома (решение руководства). «Вхутеиновские годы освободили меня от провинциальных представлений об искусстве. Впервые я попытался осмыслить все, что накопила культура. В 1926 году поступил в ГИНХУК к К.С. Малевичу, проучился около года. К Малевичу мы пошли вместе с Юрием Васнецовым. В 1927 году служба в армии, — вспоминал Курдов.
Главной в творческой жизни Курдова стала встреча с художником В.В. Лебедевым во второй половине 20-х годов. Чем же так удивителен был Лебедев? «Лебедев учил Пахомова тому, что делал сам Пахомов, то есть помогал ему выразить самого себя и стать тем, что он есть», — говорил Валентин Иванович об учителе, а вместо имени Пахомов он вполне мог поставить или свое имя, или Чарушина, или Васнецова, или других детгизовских художников. «Оказывается, предметный мир и предметное искусство нужно хотя бы для маленьких детей. Мы спасены! Спасибо вам, маленькие дети, пока вы не испорчены взрослыми рассуждениями об искусстве! Вы спасли его, сами того не ведая. Спасли и нас, грешных, художников детской книги», — однажды в порыве чувств воскликнет Курдов.
В середине 30-х годов Валентин Иванович вошел в ленинградский «Круг художников», участниками которого были А.Ф. Пахомов, В.В. Пакулин, А.С. Ведерников, А.Н. Самохвалов, Ю.А. Русаков, П.А. Осолодков.
Большую славу принесли Курдову иллюстрированные им книги Киплинга, Вальтера Скотта, Соколова-Микитова и Бианки, в которых он сумел воплотить главный завет В.В. Лебедева: «Хорошо то, что на месте. Хорошее, но не на месте, становится плохим».
С 1939 года художник участвует в «Боевом карандаше». Он был в числе авторов, создавших первый номер «Фашизм — враг человечества! Смерть фашизму!». Также он автор цикла акварелей и литографий «По дорогам войны» (1942–1945). Страшные годы войны провел в Ленинграде, пережив блокаду. Рук не опустил, работал.
Курдов, по моему мнению, близок большинству читателей книг о природе и охоте. Близок он и мне, и не только как художник, но и как живой человек, хотя лично мы с ним не встречались. Дружа с другим великим русским художником Николаем Александровичем Устиновым, я слушал истории о встречах «аксакалов»: «Еще из знаменитых ленинградских стариков мне посчастливилось быть знакомым с Валентином Ивановичем Курдовым. Он руководил группой в Доме творчества в Паланге зимой 1972 года, где был и я. Он был путешественник и охотник; в Паланге он был с женой, и с ними — черно-пегий пойнтер. Работал за столом (он делал тогда иллюстрации к «Калевале»), а пес, теплый, лежал у него в ногах, согревая. У нас были энтузиасты зимнего купания… Раннее утро; обширный пустынный пляж, где-то замерзло, где-то полыньи. Ребята купаются, Валентин Иванович гуляет с собакой. Он смотрел-смотрел и вдруг оглянулся: нет ли где дам? Молниеносно разделся и — бултых!.. Сразу громко заорал — вода обожгла, но поплыл… Было ему шестьдесят семь лет…
А вот еще эпизод. Был обед дома у Мая Митурича; гости разошлись, усталые хозяева повалились с ног. Так случилось, что остались мы с Валентином Ивановичем на кухне вдвоем. Стал он таскать посуду, а я ее мыть. В общем, все перемыли, поставили сушить. «Ну что, Коля, — сказал он. — Мы с тобой кухонные мужики. Наливай!» Вот так я и выпивал — почти что с Рубенсом»!
От Курдова я был в одном пожатии руки. Слышал я о его буйном темпераменте, когда уже под семьдесят он вдруг демонстрировал гимнастические упражнения на книжных шкафах к ужасу хозяев… Живой был человек, живой — и точка! Он ехал на целину, чтобы все видеть своими глазами. Отправился на Урал («На Урале растут другие города») проведать памятные места детства. Махнул в Астраханский заповедник увидеть заповедные места дельты Волги, порисовать птиц.
Ленинградский писатель (и охотник, конечно же) Глеб Горышин, будто подводя итог, подобрал очень точные слова для оценки творчества Валентина Ивановича Курдова: «Художник любит домашние вернисажи, он щедр, не ленив: моментом взбежит на антресоли, притащит оттуда ворох своих последних работ: вот это — Карелия, озеро Куйто, старая кузня на берегу; водопад, рождение радуги в водяной пыли, гладколобые валуны, гранитные щеки… Вот это — волжская дельта, камышовые дебри… Вот это… Курдов пишет природу. Но чтобы ее написать, запечатлеть ее образ в цвете и линии, надо сжиться с природой, услышать ее потаенные ритмы, почувствовать сердцем. И вот погружены охотничьи припасы, на заднем сиденье машины устроился курдовский пойнтер Джон…
Когда я вижу листы курдовских акварелей, его графику, иллюстрации к книгам, то вместе с радостью непосредственного сильного художественного ощущения всегда еще возникает в сознании образ художника за походным этюдником где-нибудь в русском лесу, образ истового труженика искусства. В этом образе жизнь и искусство неразделимы».
Умер Курдов 9 ноября 1989 года; похоронен на Литераторских мостках Волковского кладбища в Санкт-Петербурге.
В конце жизни Валентин Иванович запишет: «Мы все стремимся стать современными художниками. Однако само существование во времени еще не гарантирует современности искусства». Как это верно сегодня!