- Ты опоздал, - процедила тётя Нина, даже не поднимая глаз. - Как всегда.
Я стоял на пороге старого дома, держа в руках помятый букет хризантем, купленный на вокзале. Двадцать лет я не был здесь. Двадцать лет не видел бабушку Веру. А теперь она лежала в гробу посреди зала, окружённая родственниками, которые смотрели на меня так, будто я убийца.
- Гоша, проходи, - дядя Петя кивнул в сторону гроба. - Хоть попрощайся.
Я подошёл, положил цветы к изголовью. Бабушка выглядела совсем крохотной в этом огромном дубовом ящике. Морщины разгладились, руки аккуратно сложены на груди. Я никогда не думал, что она может быть такой маленькой.
- Двадцать лет молчания, - громко сказала тётя Нина, обращаясь ко всем присутствующим. - Двадцать лет она ждала хоть весточки от внука. А он появился только когда её не стало.
- Я писал письма, - тихо возразил я. - Каждый год.
- Врёшь! - выкрикнула моя двоюродная сестра Ирка. - Ни одного письма бабушка не получала!
Я хотел ответить, но дверь скрипнула, и в дом вошёл мужчина лет пятидесяти в строгом костюме с потёртым кожаным портфелем.
- Добрый день. Я адвокат Сергей Николаевич Лебедев. Вера Михайловна оставила завещание, которое необходимо огласить после панихиды.
Родственники переглянулись. О завещании никто не знал.
После похорон мы собрались за длинным столом. Адвокат достал из портфеля конверт, вскрыл его и начал читать написанное дрожащей рукой бабушки:
"Я, Вера Михайловна Соколова, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю всё моё имущество - дом, дачу, сбережения и личные вещи - моему внуку Георгию Петровичу. При условии, что он найдёт то, что я прятала всю жизнь. Когда найдёт - поймёт, почему именно ему".
Тишина взорвалась криками.
- Это невозможно!
- Мы ухаживали за ней годами!
- Какое право он имеет!
Я сидел ошеломлённый. Бабушка оставила мне всё? Но что она могла прятать?
- У вас есть три месяца, - сказал адвокат, поднимаясь. - Если не найдёте, имущество распределится между остальными наследниками согласно закону.
В доме я остался один. Родственники разъехались, бросая на прощание злые взгляды. Ирка пообещала «добиться справедливости через суд».
Я начал с чердака. Пыльные коробки, старая мебель, выцветшие фотографии. Потом подвал - банки с соленьями, инструменты деда. Ничего необычного.
На третий день я добрался до бабушкиной спальни. В шкафу, за стопками застиранного белья, я нащупал какую‑то жестяную коробку. Достал её, сдул пыль. Внутри лежали письма, перевязанные синей ленточкой.
Первое письмо датировалось 1968 годом.
"Вера, умоляю, не делай этого. Скажи всем правду - девочка не твоя. Я помогу, найдём нормальный детдом, где за ней присмотрят. Но не бери на себя такое бремя".
Письмо было подписано: "Твоя сестра Клавдия".
Я перечитал его трижды. Какая девочка? О ком речь?
Следующие письма раскрывали картину постепенно. Бабушка в сорок семь лет удочерила трёхлетнюю девочку из детдома. Но всем сказала, что родила сама, после долгих лет бесплодия - «чудо господне». Сестра отговаривала её, муж был против, соседи шептались. Но бабушка стояла на своём.
Та девочка была моей матерью.
Значит, моя мама - удочерённая? Почему они скрывали это? Я прожил тридцать восемь лет, не зная правды о собственной семье.
Я продолжал читать. В одном из писем, датированном 1985 годом, промелькнула фраза:
"Вера, они нашли её биологическую мать. Приезжали какие‑то люди, спрашивали про девочку. Я сказала, что ничего не знаю. Но долго ли ты сможешь скрывать правду?"
Биологическая мать жива? Или была жива в восемьдесят пятом?
На дне коробки лежала пожелтевшая справка из детдома: «Девочка Наташа, три года, подкинута в январе 1965 года к дверям приюта. Особых примет нет. Родители неизвестны».
И ещё одна бумажка - крошечный клочок, вырванный из какого‑то документа. На нём было написано от руки: «Анна Фёдоровна Крылова, город Тверь, улица Советская, 14».
Сердце колотилось. Это адрес? Биологической бабушки?
Я достал телефон, нашёл справочную службу. Через полчаса перезвонили:
- По этому адресу проживает Крылова Анна Фёдоровна, восемьдесят шесть лет. Телефон не предоставляем, но можем передать ваше сообщение.
Через два дня мне позвонила сама Анна Фёдоровна. Голос старый, дрожащий, но удивительно твёрдый.
- Вы… внук Наташи?
- Да. Я хочу знать правду.
- Приезжайте. Я расскажу всё.
Тверь встретила дождём. Я стоял перед старой пятиэтажкой на Советской, набираясь смелости подняться. Что я скажу этой женщине? Как начну разговор?
Дверь открыла сгорбленная старушка в выцветшем халате. Глаза внимательные, живые, совсем не старческие.
- Георгий? - она всмотрелась в моё лицо. - Господи, как же ты похож на него…
Мы сидели на кухне, пили крепкий чай. Анна Фёдоровна долго молчала, потом заговорила:
- Меня звали Аня Иванова. В шестьдесят втором я работала секретаршей в обкоме партии. Молодая, красивая. А мой начальник, Виктор Фёдорович Крылов, был женат, имел двоих детей. Но это не помешало нам…
Она замолчала, отпила чай.
- Когда я забеременела, он пообещал развестись. Но партия не простила бы ему такого скандала. Меня уволили, выгнали из общежития. Я родила Наташу в деревне, у дальней родственницы. Виктор приезжал раз, привёз денег и сказал: "Отдай в детдом. Так будет лучше для всех".
Её руки дрожали, когда она доставала из буфета старую фотографию.
- Вот он. Твой дед.
Я смотрел на крупного мужчину с волевым лицом, в партийном пиджаке с орденами. Действительно, что‑то общее было - разрез глаз, форма подбородка.
- Я не отдала Наташу сразу, - продолжала Анна Фёдоровна. - Пыталась вырастить сама. Но денег не было, работу не давали - «испорченная». Через три года не выдержала, подкинула к детдому. А через полгода узнала, что какая‑то женщина удочерила мою девочку и уехала в деревню.
- Бабушка Вера.
- Я пыталась найти их. В восемьдесят пятом мне помог один знакомый, работавший в архиве. Мы выяснили, где живёт Наташа. Я даже приезжала, стояла у дома, смотрела издалека. Твоя мама выходила с маленьким мальчиком - с тобой. Ты был совсем крохой, в красной курточке.
Я вспомнил ту курточку - она висела в шкафу у бабушки, я видел её на чердаке.
- Почему вы не подошли?
- Боялась разрушить её жизнь. Наташа была счастлива, у неё были любящие родители, семья. Зачем мне было врываться в это счастье со своей правдой? Я уехала и больше не пыталась связаться.
Мы сидели молча. За окном шумел дождь.
- А Виктор Фёдорович? - спросил я.
- Сделал карьеру, стал крупным чиновником. Но совесть, видимо, не давала покоя. В девяносто третьем он покончил с собой. Оставил записку: «Простите меня за всё».
Я вернулся в деревню через неделю. Собрал всех родственников.
- Я нашёл то, что прятала бабушка, - сказал я, раскладывая на столе письма и документы. - Правду.
Тётя Нина побледнела.
- Откуда это у тебя?
- Из дома. Бабушка специально оставила эти письма мне. Она знала, что только я смогу правильно распорядиться этой информацией.
Дядя Петя молчал, уставившись в стол. Ирка плакала.
- Вы все знали, - тихо сказал я. - Знали, что мама удочерённая. Знали про биологическую бабушку. Но молчали. Почему?
- Вера Михайловна просила, - наконец заговорил дядя Петя. - Она боялась, что если правда всплывёт, то родственники этого чиновника попытаются отнять Наташу. В те времена у них была власть, связи. Она сказала: если хотим защитить девочку - нужно молчать.
- И вы молчали всю жизнь?
- Это было правильное решение, - твёрдо сказала тётя Нина. - Наташа выросла счастливой. Ты вырос в любви. Зачем ворошить прошлое?
Я посмотрел на них - этих людей, которые сохранили семейную тайну ценой собственного спокойствия.
- Бабушка Вера завещала мне всё не потому, что я любимый внук, - сказал я. - А потому, что знала: только тот, кто найдёт правду, достоин распоряжаться наследством. Она проверяла меня.
Через месяц я оформил наследство на своё имя, после чего распределил имущество. Дом в деревне отдал тёте Нине - она действительно ухаживала за бабушкой последние годы. Дачу переписал на дядю Петю. Сбережения разделил между всеми родственниками.
А письма и документы отвёз Анне Фёдоровне в Тверь.
- Это ваша история, - сказал я, вручая ей пожелтевшие листы. - Храните на память.
Она гладила письма морщинистыми руками и плакала.
Подпишитесь на канал!