В основе спектакля "Сын" Георгия Суркова лежит одноименная пьеса Флориана Зеллера, о которой я уже писала тут. История очень простая: Пьер и Анна несколько лет в разводе, с Анной живет их общий сын-подросток Николя. У Пьера новая жена София и новорождённый сын Саша. Общие переживания переходного возраста соединяются с личной болью Николя от развода родителей и выливаются в две попытки *роскомнадзор*. Здесь нет героев и злодеев, лишь люди, пытающиеся жить свою жизнь: строить семью и карьеру, воспитывать детей, искать себя и свое место в мире. Главная их проблема в том, что часто они не могут услышать друг друга и понять, что их "как лучше" вообще не подходит другим.
Главная же проблема спектакля в том, что Сурков никак не интерпретирует пьесу. Он ее просто ставит, не выводя ни на какие другие уровни. Безусловно, претензия на расширение контекста есть. В оформлении сцены используются фрагменты картин Врубеля, Репина, Боттичелли и да Винчи (если я правильно помню), а также кадры из мультфильма "Бэмби" и, кажется "Свинки Пеппы", которые должны дать дополнительные смыслы, но на деле они просто иллюстрируют ровно то же, что происходит на сцене. Например, в одной из первых сцен Николя сидит, повторяя позу врубелевского "Демона", а сверху на экране нам показывают фрагмент этой картины. Да, красиво, но мы и без этого понимаем, что это подросток с мятежным духом. Без демонстрации в другом эпизоде Бэмби, разъехавшегося на льду, тоже прекрасно считывается одиночество и потерянность мальчика. В еще одной сцене Пьер и Николя сидят на полу в позе, отсылающей к картине "Иван Грозный и сын его Иван", и на экране выведены ее фрагменты. Здесь еще можно притянуть за уши контекст, что именно в этот момент, именно в этом разговоре Пьер добивает Николя своей "глухотой". Но в этом больше разжёвывания истории для зрителя, чтобы ни в коем случае ничего не пропустил, чем интерпретации.
Но есть и удачные решения. Сцена разделена на два уровня, и большая часть постановки идет на верхнем - в квартирах двух семей. Внизу же разлита вода и плавают цветы - все это мы видим отражении зеркала, расположенного под верхним уровнем. Когда Николя накрывает помутнение рассудка, он ложится в эту воду и становится похожим на безумную Офелию, упавшую в реку, с картины Джона Эверетта Милле. И затем в финале по этой же воде он приходит к Пьеру - отсылка понятная. И подкрепляет мое впечатление, что серый каменный обеденный стол похож на алтарь, и в моей голове отсылает к "Мёртвому Христу в гробу" Ганса Гольбейна Младшего (здесь уже абсолютно вопрос моего восприятия). Но потом Николя стягивает отца к себе, вниз, как бы затягивая в пучину безумия - и это уже вообще другой посыл. И вроде во всем этом прощупывается попытка выйти в какие-то архетипические образы отца и сына, но не хватает глобальности.
Именно поэтому сразу после спектакля я писала о том, что приглашение в это постановку Константина Плотникова - это забивание гвоздей микроскопом. Ему там просто нечего играть. Но он, безусловно, играет, проводит своего героя по пути от практически солдафона, который всегда знает, как лучше, к убитому виной отцу, готовому принять сына абсолютно любым, лишь бы жив был (classic).
Для Леона Кемстача, известного по "Слову пацана" и играющего Николя, - это более удачный опыт. Это первый выход актера на театральную сцену. Играет он своего ровесника, персонажа, думаю, вполне ему понятного, и с ролью справляется. Не предел мечтаний, но отличный трамплин, чтобы уверенно двигаться дальше именно в театре.
Про дам и второстепенных персонажей говорить вообще не хочу, они совсем неинтересные.
Если вы не читали Зеллера, не видели других постановок этой пьесы, не смотрели фильм с Хью Джекманом - возможно, вам даже понравится этот спектакль. Если же вы так хотите интерпретации, что готовы любую крохотную сову натянуть на глобус, лишь бы не видеть чего-то поставленного в лоб, - пойдемте в РАМТ смотреть версию Бутусова, пока она еще идет.