— Ты хоть понимаешь, что тебя никто не держит? — сказала мне баба Зина, ставя на плиту кастрюлю. — Чемодан, вокзал. Сама знаешь.
Я стояла в дверях кухни и смотрела на её широкую спину в застиранном халате. Три месяца мы жили в её квартире на Чкалова. Три месяца я слышала это каждый день — то вслух, то в форме вздохов и взглядов, от которых хотелось провалиться сквозь линолеум.
Геннадий был в тот вечер дома, что случалось редко. Сидел в зале, смотрел хоккей. Я зашла к нему:
— Ты слышал?
— Что?
— Что она только что сказала.
Он не обернулся.
— Мать нервничает. Не обращай внимания.
Серёжа в комнате возился с пирамидкой и мычал — тихо, монотонно, как всегда. Ксюша спала. Я вернулась на кухню, где баба Зина гремела крышками, и молча начала мыть посуду.
Как я сюда попала — история долгая и не слишком красивая. Не в том смысле, что я сделала что-то дурное. Просто жизнь у меня шла по той траектории, которую принято называть «не повезло».
Родителей я почти не знала. Отец — пустое место в документах, мать умерла от пневмонии, когда мне было четыре года. Меня взяла к себе тётя Рая — женщина не злая, но утомлённая собственной жизнью. Я росла тихо, не мешала, помогала по дому. Школу окончила средне. После школы устроилась на почту — сортировщицей. Там и познакомилась с Геннадием, который приходил за посылками от матери из деревни.
Ему было двадцать семь, мне двадцать один. Он казался взрослым, надёжным, немногословным — качество, которое я тогда путала с серьёзностью.
Поженились в 1999-м. Жили сначала у тёти Раи, потом сняли комнату. В 2001-м родился Серёжа.
Роды были тяжёлые. Врач ещё на консультации говорила о плановом кесаревом — узкий таз, положение плода неудачное. Геннадий выслушал это и сказал: «Бабы всегда рожали сами, и ничего». Я не настояла. Это моя вина — что не настояла. Серёжа застрял. Он прожил без кислорода слишком долго.
Из роддома мы уехали втроём. Геннадий молчал всю дорогу. Дома, когда я укладывала Серёжу, он сел за стол и произнёс, глядя в стену:
— Я так не договаривался.
Я не ответила. Что тут ответишь.
Следующие пять лет я помню плохо — не потому что всё было ужасно, а потому что всё было одинаково. Каждый день одно и то же: Серёжа, его упражнения, врачи, очереди в собес, снова Серёжа. Геннадий работал — то на стройке, то на заводе, то пропадал на неделю и возвращался с запахом перегара и молчанием в ответ на вопросы. Не бил. Это я всегда говорила себе как утешение: не бьёт.
В 2006-м родилась Ксюша. Кесарево сделали без разговоров — второй раз врачи уже не спрашивали разрешения у мужа. Ксюша была здоровая, крикливая, со смешными ушами. Когда я держала её первый раз на руках, что-то во мне сдвинулось — не к лучшему и не к худшему, просто сдвинулось.
Переезд к свекрови случился в 2007-м. Инициатива была Геннадия — он потерял очередную работу и решил, что «у матери перезимуем». Я собрала детей. Куда ещё.
Квартира на Чкалова — двушка, пятый этаж, вид на трансформаторную будку. Баба Зина жила там с дочерью Тамарой, зятем Борисом и их дочкой Катей, которой было одиннадцать лет. Нас стало восемь человек на сорок два метра.
Тамара пропадала на работе — она торговала оптом, моталась по области, возвращалась поздно и уставшая. Борис работал на заводе в ночные смены. Так что баба Зина и я оказывались дома вдвоём — каждый день, по несколько часов. Это было невыносимо.
Не потому что она кричала или скандалила. Нет — она была тихой и методичной. Вздыхала, когда я готовила. Переставляла за мной вещи на кухне. Говорила Кате, когда думала, что я не слышу: «Не бери пример с тёти Марины, она неправильно делает». Иногда просто смотрела на Серёжу так, будто он был обузой, которую кто-то забыл забрать.
— Марина, ты бы лучше его в интернат сдала, — сказала она однажды, когда мы сидели на кухне и я кормила Серёжу. — Там специалисты, там умеют. А ты что — не врач, не педагог. Мучаешь и себя, и его.
— Он мой сын, — ответила я.
— Ну и что. Сын, сын. Он тебя не узнает и не узнает никогда. Это же медицина.
Я не стала продолжать. Убрала тарелку, взяла Серёжу на руки и ушла в комнату.
Геннадий к тому времени устроился на автобазу — не водителем, разнорабочим. Зарабатывал мало, но это было лучше, чем ничего. Домой приходил в восемь вечера, ужинал и ложился спать. Дети его интересовали примерно так же, как прогноз погоды — знаешь, что есть, но особо не следишь.
Катя — Тамарина дочка — поначалу смотрела на меня с той настороженностью, с которой дети смотрят на чужих взрослых. Но однажды, в феврале, когда все разошлись по делам, а у Кати заболел живот перед контрольной, что-то изменилось.
Я разбудила её в школу — Тамара уехала в шесть утра — и увидела, что девочка лежит, скрутившись. Не притворяется, нет — просто нервничает, и живот реагирует, как умеет.
— Контрольная? — спросила я.
Катя кивнула.
— Математика?
— Алгебра.
— Полежи. Я сейчас.
Я сделала ей чай и принесла грелку — не горячую, тёплую, завёрнутую в полотенце. Положила ей на живот и сказала:
— Тепло помогает от нервного спазма лучше, чем таблетки. Проверено.
Катя посмотрела на меня. Первый раз — не как на чужую.
— Вы правда так думаете?
— Правда.
Через полчаса живот прошёл. Катя собралась и ушла в школу. Перед дверью обернулась:
— Спасибо, тётя Марина.
С того дня она иногда заходила ко мне в комнату. Просто так — посмотреть, как я с Серёжей занимаюсь. Или помочь подержать Ксюшу, пока я переодеваю постель.
Баба Зина это заметила. И не одобрила.
— Катя, не мешай им, — говорила она, когда видела нас вместе. — У них свои дела.
— Я не мешаю, бабушка.
— Тебе уроки надо делать.
Катя уходила. Но возвращалась.
В апреле пропала моя цепочка — тонкая золотая, единственная ювелирная вещь, доставшаяся от матери. Я хорошо помнила, где её оставила — на подоконнике в нашей комнате, рядом с горшком с фикусом. Поискала — нет.
— Вы не видели мою цепочку? — спросила я бабу Зину.
— Нет. Может, Серёжа взял и куда засунул?
Серёжа не ходил к подоконнику — он не умел забираться на такую высоту. Я это знала. Баба Зина тоже знала.
Я ничего не сказала. Просто продолжила искать.
Нашла через три дня — случайно. Катя пришла ко мне и сказала, не поднимая глаз:
— Тётя Марина. Я знаю, где цепочка. Её положили за батарею в бабушкиной комнате. Я видела случайно — шла мимо и дверь была открыта.
— Кто положил?
Катя молчала.
— Катя.
— Бабушка и мама. Они думали, что так вы скорее уедете.
Я посидела немного. Потом спросила:
— Тебя просили молчать?
— Да. Мама сказала, что будет ругаться.
— Ты не бойся. Ступай к себе.
Вечером, когда все собрались за ужином, я положила цепочку на середину стола.
— Нашлась.
Баба Зина не отреагировала. Тамара взяла вилку.
— И хорошо, — сказал Геннадий.
— Нашлась за батареей в комнате бабы Зины, — сказала я. — Интересно, как она туда попала.
— Марина, не начинай, — предупредил Геннадий.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
Баба Зина отложила ложку.
— Ты на что намекаешь?
— Я не намекаю. Мне рассказали, кто туда её положил и зачем.
— Дети врут, — сказала Тамара. — Катя что-то напридумывала, она у нас фантазёрка.
Борис, Катин отец, поднял голову от тарелки. До этого он ел молча, как обычно.
— Катя, — позвал он. — Иди сюда.
Катя вошла в кухню — она ужинала позже, в своей комнате. Борис кивнул ей на табуретку.
— Расскажи, что ты видела. Без выдумок. Как было.
Катя покосилась на мать. Тамара смотрела жёстко — предупреждающе. Но Катя всё равно сказала — тихо, не торопясь:
— Я шла в туалет ночью. Дверь в бабушкину комнату была открыта. Я видела, как бабушка кладёт что-то за батарею. Утром тётя Марина искала цепочку. Я поняла.
— Ты не могла видеть, — сказала баба Зина. — Там темно.
— Торшер горел, — ответила Катя.
Борис отодвинул тарелку. Посмотрел на тёщу. Потом на жену.
— Значит так, — сказал он. — Мы съезжаем. Давно надо было. Катя, собирай вещи — то, что нужно на неделю. Остальное заберём в выходные.
— Борь, ты с ума сошёл, — растерялась Тамара. — Куда ехать? Дом ещё не готов!
— Значит, поживём в недостроенном. Там есть стены и пол.
Он встал из-за стола и вышел. Тамара побежала за ним. Баба Зина смотрела перед собой с видом человека, которого предали. Геннадий тихо налил себе чай.
На следующий день Борис с Тамарой и Катей уехали.
Перед выходом Катя обняла меня — неловко, по-детски, уткнувшись в плечо.
— Вы хорошая, тётя Марина.
— Иди, — сказала я. — Не опоздайте.
Тамара уже стояла у лифта. Она обернулась — что-то хотела сказать, я это видела. Но промолчала. Только посмотрела на Ксюшу, которую я держала на руках:
— Красивая девочка растёт. На тебя похожа.
Дверь лифта закрылась.
После их отъезда стало тише. И как-то острее.
Геннадий держался месяц — потом опять начал пить. Уже не скрывал. Баба Зина делала вид, что не замечает — сына она любила именно так: закрывая глаза. На меня смотрела теперь с другим выражением — не с торжеством, а с каким-то усталым раздражением, как смотрят на неразрешимую задачу.
Летом 2008-го Геннадий уехал на заработки в Тюмень. Обещал деньги через два месяца. Прошло четыре — ни денег, ни звонков. Я позвонила сама. Трубку взяла женщина. Извинилась и повесила.
Я нашла место в садике для Ксюши. Устроилась в парикмахерскую — мыть голову клиентам, подметать, мелкая работа, но деньги живые. Мастер Людмила Ивановна — немолодая, резкая, справедливая — посмотрела на меня и спросила:
— Руки прямые?
— Надеюсь.
— Узнаем.
Через три месяца Людмила Ивановна начала учить меня стричь. Я оказалась способной — не гением, но способной. Через год делала укладки и окрашивание.
Серёжу я оформила в специализированный интернат в сентябре 2008-го. Это было самое тяжёлое решение в моей жизни. Я несколько раз брала бланки заявления и убирала обратно. Потом приехала туда — посмотреть. Воспитательница — пожилая женщина в синем халате — показала мне комнаты, режим дня, занятия. «Такие дети расцветают в коллективе, — сказала она. — Им нужны свои».
Я подписала документы и три дня не выходила из комнаты.
Из квартиры бабы Зины я съехала в октябре того же года. Сняла комнату в коммуналке — маленькую, со скрипучим полом, зато свою. Ксюша спала на раскладушке у окна. Я — на диване. По вечерам мы смотрели мультики по маленькому телевизору, который отдала Людмила Ивановна.
Баба Зина позвонила один раз — спросила, не осталась ли у нас её кастрюля. Я сказала, что нет. Больше она не звонила.
Геннадий объявился в 2010-м — написал письмо, что хочет видеть Ксюшу. Я не ответила. Через полгода пришли бумаги о разводе — он подал сам, из Тюмени. Я подписала без возражений.
Алиментов не было никогда.
В 2011-м умер Серёжа — воспаление лёгких. Ему было десять лет.
Я узнала в пятницу вечером, от воспитательницы. Положила трубку, долго сидела на кухне коммуналки. За стеной играло радио у соседки. Ксюша спала.
Я не плакала сразу. Слёзы пришли потом — через несколько дней, неожиданно, посреди рабочего дня, когда я красила волосы пожилой клиентке и та сказала что-то про своего внука.
Людмила Ивановна выдала мне три дня. Больше я не попросила.
Жизнь шла. Ксюша пошла в школу, потом в музыкальную. Я арендовала рабочее место в другом салоне — уже не как мойщица, как мастер. Потом ещё через четыре года открыла с подругой маленькую точку в торговом центре — два кресла, кассовый аппарат, стойка с красками.
В 2016-м встретила Андрея — тихого, немногословного инженера, разведённого, с сыном-подростком. Мы прожили три года на расстоянии — он в Екатеринбурге, я здесь — потом он перевёлся. В 2019-м мы купили квартиру — в ипотеку, но свою.
Тамара однажды позвонила — года через два после того, как они уехали с Чкалова. Сказала, что Катя передаёт привет. Я сказала спасибо. Больше мы не разговаривали.
Про Геннадия слышала краем уха — через знакомых. Говорили, что пьёт. Что работает сторожем где-то за городом. Я не уточняла.
Ксюша сейчас в десятом классе. Учится неплохо, хочет на психологический. Иногда спрашивает про отца — я отвечаю коротко, без лишнего. Она умная девочка, сама понимает.
Про Серёжу мы говорим редко. Не потому что больно — просто это наше, и говорить об этом не обязательно.
Как-то зимой, разбирая старые вещи, я нашла ту самую цепочку — тонкую золотую, материну. Надела. Потом сняла и убрала в шкатулку. Там ей место.
Андрей спросил вечером:
— Ты что-то нашла?
— Цепочку. Старая.
— Красивая?
— Да. Пусть лежит.
Он кивнул и не стал спрашивать дальше. За это я его и люблю.