Прозаические произведения, подводящие итоги жизненного и творческого опыта, создавались Державиным в решающий для XIX века 1812 год (или вокруг него), — поэтому вдвойне знаменательно, что первое массовое их издание выходит в свет в преддверии 175-летнего юбилея Отечественной войны, который будет отмечаться всенародно. Они представляют собой чрезвычайно разностороннее и выразительное изображение эпохи, когда закладывались основы победы России, запечатлённое одним из выдающихся её деятелей.
Лучшие образцы державинской торжественной речи, воспоминаний, примечаний к собственным стихотворениям, обобщения теории поэзии и «любомудрия», хотя «прозы» в узком смысле — романов, повестей, рассказов — он не писал вовсе. Однажды он занёс в письмо графу Д. И. Хвостову четверостишие:
Кто вёл его на Геликон
И управлял его шаги?
Не школ витийственных содом, —
Природа, нужда и враги.
И тут же добавил: «Объяснение четырёх сих строк составит историю моего стихотворства, причины онаго и необходимость». Действительно, в этих кратких стихах и в прозаическом к ним примечании отразились, будто в зеркале, — одном из его излюбленных образов-символов — и творчество, и сама судьба поэта.
Россия была его державой самым непосредственным образом, недаром в одной из поздних трагедий выводятся родоначальники Державиных боярин-пустынник Багрим и сын его «отрок Держава», укрывающие у себя великого князя московского Василия Тёмного.
Державин и в старости настойчиво изучал русские древности, верным поэтическим чутьём слыша в них родственный себе дух. Эту подлинную укоренённость его почувствовал Николай Гоголь. Недаром именно в статье «В чём же наконец существо русской поэзии и в чём её особенность» Гоголь задаётся в первую очередь загадкой Державина: «Недоумевает ум решить, откуда взялся в нём этот гиперболический размах его речи», — и даёт сначала краткое предположение ответа: «Остаток ли это нашего сказочного русского богатырства, которое носится до сих пор над нашею землею, прообразуя что-то высшее, нас ожидающее...» Затем он развивает его полнее: «...постоянным предметом его мыслей, более всего его занимавшим, было — начертить образ какого-то крепкого мужа, закалённого в деле жизни, готового на битву не с одним каким-нибудь временем, но со всеми веками; изобразить его таким, каким он должен был изникнуть, по его мнению, из крепких начал нашей русской породы, воспитавшись на непотрясаемом камне».
С лёгкой руки Гоголя вошла в обиход и история о том, как на державинские строки: «За слова — меня пусть гложет, / За дела — сатирик чтит», — Пушкин заметил: «Державин не совсем прав: слова поэта суть уже его дела». Высказывание это породило доныне не затихшие споры, но даже меньшинство, вступившееся за Державина, подобно П. А. Вяземскому, безнадёжно путалось в самой постановке вопроса. Всех спорщиков XIX века сбивало с толку мнимое противопоставление слов и дел: это была пора образования многочисленного сословия литераторов-профессионалов, посвятивших себя исключительно словесному творчеству, которым казалось, что высказывание старого поэта принижает достоинство членов их цеха. Между тем сам Державин навряд ли озадачен был этим выбором.
Четверть века положивший на собирание, издание и комментирование с исчерпывающей полнотой творений Гавриила Романовича академик Я. К. Грот пришёл в итоге изучения их к такому заключению: «Немного было русских людей, которые бы в такой мере, как он, умели соединить литературную деятельность с общественной и служебной. Чтобы убедиться в том, стоит хоть слегка пробежать семь томов его сочинений, из которых последний, содержащий его труды в прозе, мог бы разрастись в несколько таких же объёмистых книг, если б мы не ограничились в нём строгим выбором из всего им написанного речью. Ту же разборчивость соблюдали мы, впрочем, и при печатании его переписки и неизданных, особенно драматических, сочинений и переводов. И всё это писалось посреди столь же кипучей практической деятельности, среди исполнения должностных обязанностей и поручений службы на разных поприщах. И между тем рукописи его, исчерченные поправками, показывают, что он не легко удовлетворялся тем, что выливалось из-под пера его, что он не только в стихах, но и в прозе часто возвращался к первым наброскам своим, изменял, а иногда и совершенно переделывал по нескольку раз то, что писал. Вместе с тем, он много читал: из самих сочинений и собственных его объяснений к ним можно видеть, сколько произведений древней и новой литературы, отчасти весьма обширных, было ему известно, и как хорошо он помнил прочитанное».
Окончательное суждение Грота ещё точнее определяет связь различных областей деятельности Державина: «В ряду русских людей всех веков он всегда останется знаменитым историческим лицом. По силе и самобытности таланта он был, конечно, первым русским поэтом XVIII столетия и одним из самых крупных представителей поэзии во все времена и у всех народов. Кроме того, он играл заметную роль в администрации и общественной жизни; имя его тесно связано со многими памятными событиями второй половины прошлого и начала нынешнего века».
Не следует забывать, что именно Державин первым представил успехи российской словесности другим народам: мировое значение его засвидетельствовано многочисленными переводами. Так, великолепная ода «Бог» перелагалась ещё при жизни автора не только практически на все европейские языки, но даже и на древние — как древнегреческий, а также на восточные языки, и не редко по несколько раз. Долго бытовавшее предание, что написанный золотыми буквами по-китайски текст её висит в покоях у богдыхана, представляет образец того, какой сказочно огромной казалась слава Державина. Уже Н. А. Полевой, а вслед за ним и В. Г. Белинский, стремясь подходить к литературным репутациям более трезво, называли эту красочную легенду «нелепой сказкой», однако действительность оказала предпочтение именно преданию, а не логике. И, И. О. Кокорев, а потом и другие исследователи всё-таки обнаружили его источник в «Записках» адмирала В. М. Головнина, где на самом деле повествуется о том, что пленный Головнин читал вначале хозяину — только не китайцу, а японцу — наизусть эту оду, затем по его просьбе она была переведена, написана «кистью на длинном куске белого атласа» и отправлена к японскому императору, чтобы быть «выставленной на стене в его чертогах на подобие картины».
На закате дней своих, но в зените славы поэт умер через пять дней после отмеченного в кругу семьи в имении Званка в живописнейшей местности на берегу Волхова 73-летия, всего лишь четырьмя годами ранее оканчиваются «Записки» его о собственной жизни, освобождая нас от необходимости подробно излагать биографию. Вместо неё попытаемся обосновать положение о том, что в «прозе» Державина наиболее замечательным представляется сейчас не собственно историческое или филологическое её содержание, а целокупность авторского самовыражения, неповторимый, запечатлевшийся в ней исконно «державинский» дар.
Единственны в своём роде в первую очередь слог и дух Державина. «Сочинения его и со стороны языка заслуживают изучения, представляя замечательный момент в истории нашей литературной речи, — подчёркивал Грот. — Державин обращается с языком самовластно: он не боится ошибок против грамматики и синтаксиса, лишь бы воплотить свою идею в яркий и резкий образ, и действительно, таким способом он часто достигает своей цели вернее, чем если бы гонялся за безукоризненною чистотой речи, охлаждая тем полёт своей пылкой фантазии. Его язык, при всей видимости своего своенравия, есть язык выразительный, сильный и пластический. Его слог мужественен и полон энергии». (Следует отметить, что это говорит весьма педантичный учёный, установивший как раз нормы русского правописания на многие десятилетия вперёд).
Вот поэт шутливым слогом на славянский лад пишет некоему подопечному своему, сообщая вполне прозаическое предложение принять должность купеческого маклера в Моршанске: «Дондеже по неизглаголенной радости и сладости неизреченной время придет, дондеже душа твоя яко елень на исходища водныя преселится и водворится со ангелами, не возжелаеши ли, муже благочестивый, переселиться к нам в страну пресветлаго полудня, идеже мразов, ни северных ветров, ни глада, ни хлада никогда не имамы... Архимагир страны сей благосклонен ти есть, готовить ти место, место злачно, место покойно, отнюдуже отбеже всякая болезнь и воздыхание, а именно в Тамбовской губернии при реце Цне находится некий новосозидаемый град Моршанск идеже с неких лет, а паче прошлый год стекалося из всего царства всероссийскаго великое множество купечества, купли ради хлебныя. — Богатство яко река лиется и обращается злата в торговле ежегодно около полутора миллионов рублей, велие сокровище! В сем граде нужен муж с твоими талантами, иже бы был сведущ в письмоводстве, в законах искусен и трудолюбив, в звание мытаря, а иначе сказуется, в должность купеческого маклера... Обаче да не вознегодуешь, яко приглашаю тя быти маклером. Суета сует и всяческа суета в свете сем; но ты веси, яко мытарь и разбойник благую часть прияша, а фарисей и един из двоюнадесять апостол отщетишася».
В другом письме, к супругам Капнистам, «Гавриил, тамбовский губернатор» использует канву раёшного стиха — чета Державиных «здравия вам желают, и нарочного курьера в Кременчуг наведаться о здравье вашем отправляют, и о себе объявляют, что они очень весело и покойно поживают и всю петрозаводскую скуку позабывают, и вас к себе в гости приглашают, и бал для вас и пир сделать обещают... и разные промыслы иметь замышляют, и, окончав, тебя с твоею женою, с чады и домочадцы лобызают... и тебе усердными вечно пребывают и аминем письмо сие заключают».
В рапорте от того же 1786 года генерал-губернатору Гудовичу выразительность языка служит для защиты несчастных колодников: «При обозрении моём губернских тюрем в ужас меня привело гибельное состояние сих несчастных... Более 150 человек, а бывает, как сказывают, нередко и до 200, повержены и заперты без различия вин, пола и состояния в смердящия и опустившияся в землю, без света, без печей, избы, или, лучше сказать, скверные хлевы. Нары, подмощенныя от потолка не более 3/4 разстоянием, помещают сие число узников, следовательно согревает их одна только теснота, а освещает между собою одно осязание». Державин тотчас предпринимает меры к улучшению — под его руководством строится новое помещение для острожников, а сам он второй раз за сутки пишет Гудовичу, сообщая о любопытном применённом им способе воспитания нерадивых судейских: «Признаюсь я вашему высокопревосходительству, что господам уголовным судьям, между разговорами, приятельски советовал я взять способ к скорейшему решению их распри и разноголосицы тот, чтоб они, хотя когда из любопытства, один раз заглянули в тюрьму и увидели, как страждут там люди».
Поэт-губернатор уже тогда имел не только стихотворческую, но и служебную славу, которую выразил строкой про самого себя — «горяч и в правде чорт». Подопечные чиновники сообразили, что он может устроить им посещение острога не из одного любопытства, — так что письмо заканчивается удовлетворённым заключением: «После того шли дела сей палаты поспешнее».
Мало известно, но весьма любопытно, что для многих стихотворений Державин вначале составлял подробнейшую прозаическую программу, от которой, впрочем, впоследствии её мог отступить довольно далеко. Два небольших отрывка из включённых в книгу «Записок» Державина о своей жизни, наиболее наглядно представляющих изобразительные приёмы их автора. Вот он, рассказывая о себе, как обычно, в третьем лице и вовсе не обольщаясь насчёт собственного прошлого, вспоминает как прибыл в Москву на коронацию Екатерины II в неуклюжей, введённой ещё Петром III иноземной форме: «...будучи в мундире Преображенском, на голстинский менер кургузом, с золотыми петлицами, с жёлтым камзолом и таковыми штанами сделанном, с прусскою претолстою косою, дугою выгнутою, и пуклями как грибы подле ушей торчащими, из густой сальной помады слепленными, щеголял пред московскими жителями, которым такой необыкновенный или, лучше, странный наряд казался весьма чудесным, так что обращал на себя глаза глупых».
Стоя в последующие годы непосредственно подле трона трёх императоров, «Бывший статс-секретарь при Императрице Екатерине Второй, сенатор и коммерц-коллегии президент, потом при императоре Павле член верховного совета и государственный казначей, а при Императоре Александре министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер, Гавриил Романович Державин...» неизменно сохранял свой пламенный нрав. Вскоре по воцарении Павла, когда «во дворце прияло все другой вид, загремели шпоры, ботфорты, тесаки, и, будто по завоевании города, ворвались в покои везде военные люди с великим шумом», — назначенный из благосклонности «правителем» в Совет сенатор-поэт отнёсся к новой должности с обычным «доточным» тщанием и сначала попросил, а потом и попросту потребовал от самодержца деловых указаний. В конце концов в ответ на такой натиск «...вспыхнул Император; глаза его как молньи засверкали и он, отворя двери, во весь голос закричал стоящим пред кабинетом... Слушайте: он почитает быть в Совете себя лишним, а оборотясь к нему: Поди назад в Сенат и сиди у меня там смирно, а не то я тебя проучу». Державин как громом был поражён таковым царским гневом и в безпамятьи довольно громко сказал в зале стоящим: «Ждите, будет от этого царя толк»... Скоро после того услышал, что в Сенат прислан именной указ, в коем сказано, что он отсылается назад в сие правительство за дерзость, оказанную Государю; а кавалергардам дано повеление, чтоб его не впускать во время собрания в кавалерскую залу.
Таковое посрамление узнав, родственники собрались к нему и, с женою вместе осыпав его со всех сторон журьбою, что он бранится с царями и не может ни с кем ужиться, принудили его «искать средств преклонить на милость монарха». Прежние связи не помогли, и выручило опять стихотворство: Державина простили, послав в ответственную командировку в Белоруссию, но при этом Павел велел генерал-прокурору Обольянинову передать ему свой отзыв: «Он горяч, да и я, то мы опять поссоримся; а пусть чрез тебя доклады его ко мне идут».
В значительном по объёму драматургическом наследии Державина подавляющее большинство произведений посвящено русской истории и современности. Наряду с трагедиями весьма показательны в отношении языка и знания подробностей народного быта комические оперы — «Дурочка умнее умных» и «Рудокопы». Речь в «Дурочке» и «Рудокопах» пересыпана простонародными присловьями, поговорками, загадками, а также словами из местных говоров, над объяснениями которых Гроту пришлось немало потрудиться, используя не только различные словари, но и собственный опыт языковедения.
Конечно, не везде слог державинской прозы прост, иногда приходится при чтении понуждать своё внимание перестроиться на иной лад, а порою и вглядеться, вслушиваться в слово, чтобы отыскать в нём корень и особый, утратившийся ныне смысл. Однако подобная работа благодарна, и не следует считать, что необходимость в ней вызвана во всех случаях «устарелым» слогом автора. Как это не удивительно, подобные трудности возникали уже у современников и даже предшественников Державина при изучении произведений русской литературы предшествующих столетий, и всегда наилучшим подходом оказывалось стремление найти свою с ним связь, увидеть в старинных речениях кровных предков новой речи. Это замечательно выразил Александр Сумароков:
Не мни, что наш язык не тот, что в книгах чтём,
Которы мы с тобой не Русскими зовём;
Он тот же, а когда б он был иной, как мыслишь
Лишь только от того, что ты его не смыслишь;
Так что ж осталось бы при Русском языке?
От правды мысль твоя гораздо вдалеке.
Глубинную народность Державина особо выделял Грот: «Мы не можем не видеть в нём в высшей степени замечательного коренного русского по воспитанию, быту, уму и нраву. Несмотря на раннее, случайное знакомство его с немецким языком, ни его молодость, ни дальнейшая жизнь не могли привить к нему ничего иностранного». (Грот сам был по происхождению немец).
Более всего вдохновляли Державина блестящие победы и слава русского оружия. С волнением сердца следя за событиями русско-турецкой войны 1787-1791 годов, он воспел штурм Очакова и взятие Измаила — героические подвиги суворовских пехотинцев, сражавшихся в тесном взаимодействии с матросами адмирала Ушакова. Пламенной одой откликнулся Державин на беспримерный переход русских войск через Альпийские горы. В стремительном движении запечатлён в этой оде образ неукротимого «северного орла» — великого русского полководца Александра Васильевича Суворова. Теме военно-патриотической поэт оставался верен всю свою жизнь, и дóроги были для него дружеские встречи с Суворовым, лестно было получить благодарственное письмо за подписью князя Кутузова-Смоленского.
Суворов познакомился с Державиным во время пугачёвского восстания, и с тех пор по самую кончину фельдмаршала их отношения оставались неизменно благоприятными. В связи со смертью Суворова Грот приводит историю о том, как была сочинена его надгробная надпись: «За несколько дней до кончины Державин посетил больного друга, который в разговоре между прочим спросил: «Какую же ты мне напишешь эпитафию?» — По-моему, много слов не нужно, отвечал Державин, довольно сказать: Здесь лежит Суворов. — «Помилуй бог, как хорошо!» — произнёс герой с живостью, хотя слабым уже голосом, пожимая руку поэта». На гробнице Суворова в Благовещенской церкви Александро-Невской Лавры действительно была сделана эта простая и величественная надпись.
Крепко помнил Гаврила Романович и о друзьях молодости, товарищах по казарме, простых крепостных крестьянах, служба которых в армии была пожизненной. Среди многих современных ему одописцев Державин оказался единственным, в чьих стихах были горячо воспеты «русски храбрые солдаты, в свете первые бойцы».
Читая Державина, мы убеждаемся в том, что русская поэзия уже у самых своих истоков была поэзией жизнеутверждающей, прочно связанной с заботами своего времени. Её художественная образность под стать размаху русских просторов, огромности исторических потрясений, пережитых Россией. «Алмазной горою» предстаёт в стихах Державина водопад, «в тяжёлой колеснице грома» надвигается мощная гроза, извержению вулкана подобна неотразимая атака суворовских войск.
Унаследовав от Ломоносова гражданский пафос и широту поэтического кругозора, Державин обогатил оду сочетанием возвышенного слога с лирикой и сатирой, ввёл в поэзию сельский и городской пейзаж, а прекрасное сумел увидеть в обыденном.
Воспитанник Царско-сельского лицея Александр Пушкин с таким воодушевлением вспоминает о присутствии старого вельможи на экзамене в январе 1815 года: «Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил... Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблестели; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостью необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочёл мои «Воспоминания о Царском Селе», стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошёл я до стиха, где упоминалось имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом... Не помню, как я кончил своё чтение; не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел меня обнять... Меня искали, но не нашли».
Позже, работая над восьмой главой романа «Евгений Онегин», Пушкин снова вспомнил дни юности:
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
Эту работу Репину заказал Императорский Александровский (бывший Царскосельский) Лицей к своему 100-летнему юбилею. Картина хранилась в Музее Александровского лицея, откуда поступила в Пушкинский дом, а затем — во Всероссийский музей А. С. Пушкина.
Художник был снабжён необходимыми материалами: портретами лиц, присутствовавших на экзамене, описанием их форменных одежд и регалий, чертежами мебели, планом и размерами актового зала. Художник не раз приезжал в Лицей, наставники и питомцы которого помогали художнику представить, как проходил экзамен, на котором юный поэт читал свои строки Г. Р. Державину. На литературной экспозиции в Музее-усадьбе Г. Р. Державина представлен этюд картины И. Е. Репина. Сочиняя композицию, Репин также пользовался воспоминаниями самого Пушкина и его однокашника И. Пущина. Перед ним стояла задача запечатлеть одним из самых знаменательных моментов в жизни Пушкина — первое публичное признание поэта и он блестяще справился с задачей: картина получилась праздничной, яркой, полной света и воздуха.
Есть у Державина строки, предварившие своей художественной образностью знаменитый пушкинский «Памятник»:
С Курильских островов до Буга,
От Белых до Каспийских вод
Народы, света с полукруга,
Составившие россов род.
Со временем о мне узнают...
После смерти автора, однако, произведениям его пришлось не раз выдержать превратности перемен в литературных вкусах. Следует признать, что самое трудное это испытание — проверку временем — они выдержали с достоинством, хотя их нередко чересчур прямолинейно связывали с отдельными, вынутыми из связного контекста эпизодами державинской биографии.
В примечаниях к своей «Истории пугачёвского бунта», в которой неоднократно упомянут Державин, Пушкин высказал особое сожаление о том, что «Записки» Гавриила Романовича ещё не изданы. Несколько ранее, в 1825 году, он пишет А. А. Бестужеву, опубликовавшему статью «Взгляд на русскую словесность», послание. На бестужевское вопрошание: «Отчего у нас нет гениев и мало талантов?» — он отвечает: «Во-первых, у нас есть Державин... Так! мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в роскоши талантов, тем пред ними отличается, что не носит на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы. С Державиным умолкнул голос лести — а как он льстил?
О вспомни, как в том восхищенье
Пророча, я тебя хвалил:
Смотри, я рёк, триумф минуту,
А добродетель век живёт».
Когда же в 1859 году «Записки» поэта впервые увидели свет, а затем на протяжении всего дюжины лет были трижды переизданы с основательнейшими примечаниями, это вызвало в тогдашней критике целую бурю, поднятую нашедшими в них удобный повод для споров и выражения собственного мировоззрения направлениями общественной мысли. Но подвести её итог лучше всего можно, пожалуй, вновь воспользовавшись строками самого Державина:
Заслуги в гробе созревают,
Герои в вечности сият...
«Записки», по общему мнению современных исследователей, представляют собой один из выдающихся литературных памятников эпохи, и ни один учёный, изучающий её, не может ныне пройти мимо них — в защите они не нуждаются, напротив, цитаты из державинских воспоминаний нередко служат в качестве самых достоверных свидетельств.
Когда-то П. А. Вяземский, пробуя метафорически определить необычайное своеобразие Державина, создал такой символ. Большинство писателей, сказал он, «более или менее сбиваются друг на друга. Они соединены общественными и международными сношениями и условиями, породнились взаимными, порубежными переселениями». В отличие от них Державин представлялся ему не «жителем общего всем поэтам поэтического материка», а царственным главой «какого-то неприступного острова, отделённого от остального мира океаном собственной, ему одному принадлежащей поэзии». Та же присущая Державину черта единства и единственности определяла и его взгляды на искусство. Было время, когда его художественные воззрения, лучше всего выраженные в «Рассуждении о лирической поэзии...» недооценивались — но ныне и эта невзгода миновала. Не только в лирике, но и в теоретических исканиях Державин приближался к той трактовке народности, которая была сформулирована лишь Пушкиным в 1826 году, после «Бориса Годунова».
Специалисты до сих пор не сошлись во взглядах, классицистом или преромантиком был в своей художественной теории и практике Державин. Однако, сейчас представляется важным подчеркнуть другое. Известно, что при создании «Рассуждения» поэт пользовался многими руководствами и источниками, в особенности ему пришлось по душе эстетическое учение основателя французской философии искусства аббата Шарля Баттё. Заимствование, переложение и свободное дополнение своих мыслей чужими не осуждалось ещё в ту пору, когда общение внутри культуры предпочиталось резкой отгороженности одного «автора» от другого. Современники даже упрекали Державина за то, что он слишком часто отходил от принятого за основу руководства и давал свои, совершенно новые положения.
Наиболее яркое из таких полностью державинских «отклонений» нам и представляется уместным привести в заключение. Это замечательное определение, даже, скорее, прямое описание того, что собою представляет вдохновение, — полученное из первых рук, от одного из самых возвышенных и мощных русских поэтов. «Вдохновение не что иное есть, как живое ощущение, дар Неба, луч Божества. Поэт, в полном упоении чувств своих разгораяся свышним оным пламенем или, простее сказать, воображением, приходит в восторг, схватывает лиру и поёт, что ему велит его сердце. Не разгорячась и не чувствуя себя восхищённым, и приниматься он за лиру не должен. Вдохновение рождается прикосновением случая к страсти поэта, как искра в пепле, оживляясь дуновением ветра; воспламеняется помыслами, усугубляется ободрением, поддерживается окружными видами, согласными с страстью, которая его трогает, и обнаруживается впечатлением, или излиянием мыслей о той страсти, или ея предметах, которые воспеваются. В прямом вдохновении нет ни связи, ни холодного разсуждения; оно даже их убегает и в высоком парении своём ищет только живых, чрезвычайных, занимательных представлений. От того-то в превосходных лириках всякое слово есть мысль, всякая мысль картина, всякая картина чувство, всякое чувство выражение, то высокое, то пламенное, то сильное, или особую краску и приятность в себе имеющее...».