Если пытаться объяснить, кто такой Даниил Хармс, одной фразой, получится парадокс: самый «детский» автор советской эпохи и одновременно один из самых несвоевременных её поэтов. Его стихи для ребят кажутся легкомысленными, смешными, почти безобидными. А его взрослая литература — это пощечина здравому смыслу, построенная на абсурде и тревоге. И обе эти линии сходятся в одном: Хармс всегда говорил так, как будто привычный мир вот-вот развалится на кусочки.
Он родился в Петербурге в декабре 1905 года и носил фамилию Ювачев. Его семья была интеллигентной, и в доме звучали разговоры, где слово имело вес. Отец, Иван Павлович, был человеком с судьбой, которую сложно придумать нарочно: народоволец, каторжник Сахалина, почти приговорённый — и затем духовный писатель, чиновник, редактор, литератор. Он знал Чехова, переписывался с Волошиным и Толстым и относился к жизни строго, с убеждённостью человека, который видел край. Мать, Надежда Ивановна, происходила из дворянского рода и занималась приютом, помогая женщинам, пережившим заключение. В этом сочетании — строгий отец и мягкая, деятельная мать — легко представить, как у ребёнка одновременно воспитывались дисциплина и внутренняя свобода.
Даниил учился в немецкой школе, связанной с «Петришулой», одной из старейших школ Петербурга. Там он освоил иностранные языки, а отец подталкивал к чтению не только художественных, но и научных книг. При этом мальчик оставался мальчиком: мог шалить, выдумывать, разыгрывать сцены. Одна из историй звучит особенно по-хармсовски: он притворялся сиротой, чтобы избежать школьного наказания. Если смотреть на это без морали, видно главное — театральный инстинкт: он уже тогда превращал реальность в сцену.
После школы он попытался получить «нормальную» профессию и пошёл в энергетический техникум. Но его хватило ненадолго: занятия прогуливались, общественная активность его не интересовала, диплом так и не появился. Зато появилась главная работа его жизни — литература.
К письму он был склонен ещё раньше: сочинял сказки, придумывал сюжеты для близких. Особенно важной стала история с младшей сестрой Наталией, для которой он писал в детстве; её ранняя смерть стала тяжёлым ударом. Позже он выбрал стихотворную форму — и начал писать так, что окружающие не сразу понимали, где здесь «поэзия». Его ранние опыты казались бессвязными, намеренно нелогичными.
Отец, ценивший классику, это не одобрял: он ждал от сына ясности и традиции, а сын приносил странные конструкции, в которых слова сталкивались, как люди на льду.
В начале 1920-х Даниил Ювачев становится Даниилом Хармсом. И с этого момента он будто бы создаёт себя заново — не только как автора, но и как персонажа. С псевдонимом связан целый шлейф легенд: от английского harm («вред») до французского charme («обаяние») и даже отсылок к Холмсу. Сам Хармс любил менять подписи и играть с именами: одно постоянное прозвище, считал он, приносит несчастье. Поэтому его «я» было множественным — как набор масок в кармане.
К середине 1920-х он начал выступать, участвовать в поэтической среде Ленинграда, вступил в Союз поэтов, но потом вылетел оттуда за неуплату взносов — деталь вроде бытовая, но показательная: он никогда не был человеком, идеально вписывающимся в систему. Его тянуло туда, где искусство спорит само с собой — к авангарду Хлебникова и Малевича.
В 1927 году появляется ОБЭРИУ — «Объединение реального искусства». На деле это было объединение тех, кто не верил в привычную «реальность». Обэриуты устраивали выступления, где стихотворение могло превращаться в спектакль, где смысл нарочно ломался и собирался заново, где абсурд работал как увеличительное стекло.
Они отрицали консервативные формы, любили гротеск, парадокс, нарушение правил. Для публики это выглядело то как дерзость, то как клоунада, то как опасная непонятность. Но именно в этой среде Хармс стал Хармсом окончательно.
И вот тут началась самая известная линия: детская литература. Благодаря Маршаку, Олейникову и Житкову Хармс и его товарищи начали писать для детских журналов. Его тексты выходили в «Еже», «Чиже», «Сверчке». Он писал стихи и рассказы, придумывал головоломки, рисовал карикатуры. Эти публикации кормили его — и одновременно давали удивительную свободу: в детской форме можно было спрятать странность, игру, нелинейность, которые во «взрослом» поле уже вызывали подозрение.
Сам Хармс, по воспоминаниям, детей не любил. Но профессионально он работал для них очень тщательно. И в результате вышло противоречие, которое и сделало его бессмертным: человек, не испытывавший нежности к детскому миру, написал для детей тексты, которые взрослые читают с удовольствием. Кошка, отказавшаяся от «винегрета», пузатый самовар, смешные страхи и нелепые действия героев — всё это запоминается не за счёт морали, а за счёт точного ритма и неожиданной логики.
Однако эпоха не прощала непохожести. Хармс попадал под давление цензуры и подозрений.
В 1931 году его и товарищей арестовали, обвинив в распространении антисоветских настроений, и выслали — Хармса и Введенского отправили в Курск. После возвращения жизнь не стала безопаснее: круг сужался, возможности исчезали, воздух уплотнялся.
Он и в быту был похож на персонажа собственных текстов. Почти всегда с трубкой, в странной одежде, которую заказывал у портного. Короткие штаны, гольфы, гетры — эксцентричность не ради моды, а как способ существования. При этом современники подчёркивали: он был тихим, вежливым, никогда не повышал голос. Его могли дразнить дети, могли осуждать взрослые — он шёл дальше, будто наблюдал за происходящим со стороны.
Личная жизнь тоже была непростой. Первый брак — с Эстер Русаковой, бурные отношения, ревность, разрыв и развод в 1932 году. В 1934-м он женился на Марине Малич; вместе они прожили до 1941 года, когда его арестовали снова.
Последний арест случился в августе 1941-го. Ему приписали «неправильные» слова о войне — по сути, это выглядело как пересказ доноса. Чтобы избежать расстрела, он симулировал душевную болезнь и оказался в психиатрической клинике. В блокадном городе, где смерть была не исключением, а фоном, Хармс умер 2 февраля 1942 года.
Реабилитировали его позже — спустя годы семья добивалась восстановления имени, и оно было официально очищено. Но настоящая реабилитация произошла иначе: когда люди снова начали читать его тексты и поняли, что в этих «детских» стихах спрятана не только шутка, но и целая философия — лёгкая, как игра, и страшная, как правда.
Читайте также статьи:
Александр Робак: как простота и честность сделали его «своим» для зрителя
Марк Горонок. Трагедия и триумф. Путь к славе. Как живет актер?
Разноплановый талант Кирилла Дыцевича: от ролей в театре до сложных образов на экране
Артем Цуканов — актер, который не боится преодолевать трудности